Альберто замолчал. Тишина в кабинете не просто наступила — она сгустилась, стала плотной и упругой, заглушив даже призрачное шипение искусственного пламени в камине.
— А за двойню? — выдохнул Дэдди. Слова прорвались сквозь каменный ком в горле, сорвавшись с губ чужим, надтреснутым шёпотом. В висках загудел нарастающий звон, будто внутри черепа лопнула тонкая струна.
Фраза повисла в воздухе, заняв в нём всё пространство и осела, как невидимая пыль, на полированные поверхности, на совесть, на будущем. Дэдди замер, чувствуя, как влага ладоней впитывается в грубую ткань карманов. Он только что совершил алхимию предательства, превратив две спящие, дышащие жизни в абстрактную единицу расчёта — последний платёж по чужому, посмертному векселю.
Романо молчал несколько сердечных ударов, и в этой тишине впервые проступило нечто, помимо расчёта. Не сочувствие — нет. Скорее, аналитический, отстранённый интерес коллекционера, рассматривающего неожиданный, но ценный лот.
— Приведи их ко мне, — произнёс он наконец. Констатация следующего, неизбежного шага в уже утверждённой процедуре.
За панорамным стеклом дождь вёлся свою бесконечную, монотонную тяжбу с городом, стирая контуры крыш, границу между сумерками и тьмой, между тем, что было честью, и тем, что отныне становилось необходимостью. Партия, длившаяся годы, наконец достигла эндшпиля. Фигуры расставлены без возможности взять ход назад. И где-то на окраине Нордсайда, в тесной квартирке, крестники Дэдди Дона, обременённые лишь снами, в этот миг перестали существовать как дети. Они стали валютой. Курс был назначен. И где-то в тёмном кабинете на холме прозвучала фраза, превратившая будущее в приказ.
En guard!
Нордэм не просыпался. Он пребывал в вечном, тягучем похмелье, на дне остывшей пепельницы после грандиозной вечеринки, которую кто-то отгремел, а ему оставили счет и рвотный позыв. Его утро начиналось не с рассвета, а с гула ночных электричек и хриплых гудков барж на затянутой маревом Норд-Ривер.
Промышленный гигант, когда-то ковавший сталь для всей страны, раскинул выжженную плоть на мили вдоль Восточного Побережья. Он давно стер память, что под асфальтом и бетоном существовало что-то живое. Мили урбанистического пейзажа как напоминание о собственной агонии. И в её центре, по ту сторону широкой, маслянистой ленты реки, сияли строгие небоскребы делового квартала, словно открытки из чужого светлого будущего. Стеклянные стены отражали лучи восходящего солнца, будто отворачивались от своей больной, уродливой тени. Нордсайд. Место, слывшее кладбищем амбиций. Надгробиями здесь служили почерневшие от столетий копоти фасады былого величия, а эпитафии выводили баллончиками на облупившейся штукатурке.
За рекой лежало сердце умирающего великана, его черная, изъеденная язвами душа. Район, втиснутый между ржавеющими доками и поясом мертвых заводов, последний приют для тех, кого город давно списал со счетов. Здесь время текло по своим законам. Величие не вымерло — его повесили на крест и заставили медленно ржаветь на глазах у всех. Викторианские особняки с облупленной лепниной соседствовали с обугленными брандмауэрами, гранитные банки прошлого века — с забитыми фанерой витринами, где когда-то продавали шелка, а теперь царила голая нужда. Ржавые пожарные лестницы, как прикованные скелеты, цеплялись за умирающие здания, и по ночам их решетчатые тени ложились на асфальт бесконечной клеткой, ключи от которой давно потеряли.
Воздух в Нордсайде имел даже привкус: специфический — едкий коктейль из выхлопных газов, металлической пыли с давно закрытых литейных цехов и сладковато-кислого душка с Норд-Ривер. Она несла в мутных водах отбросы и погребенные секреты, выплевывая их на берег у Причала Металлистов вместе с ржавыми якорями и обломками барж.
Ночью Нордсайд преображался, сбрасывая дневное оцепенение и надевая маску агрессивного блеска. Неоновые вывески дешевых баров и стриптиз-клубов отбрасывали на мокрый асфальт кроваво-красные и ядовито-синие блики, окрашивая лужи в цвет дешевого вина. В переулках слышалась ругань, лязг металла и приглушенные выстрелы — обычный ночной монолог города. Тени, рожденные тусклыми фонарями, виделись длинными и предательскими. Каждая из них могла таить в себе нож или обещание легких денег.
Нордсайд — мир, где честность настоящая роскошью, которую никто не мог себе позволить, а будущее — абстракция, за которую не давали и ломаного гроша. Город, который смотрел на тебя выбитыми окнами заброшенных фабрик, и в его взгляде не было ни сожаления, ни осуждения. Только холодная констатация факта: ты здесь родился, здесь и сгниешь. Если, конечно, не найдешь в себе сил и подлости, чтобы вонзить в его гнилое нутро клыки и вырвать себе кусок.