— Не учи отца ебаться, Эванс, — буркнул Форман, натягивая рюкзак, где болгарка и кусачки лежали рядом с пачкой сигарет. — Таблом не светите. Объяснять вашей мамке, почему вы у Ларссонов в оранжерее за пальмой — не входит в мои планы.
Джером лишь сдержано кивнул, с маской спокойного фатализма на лице. Двое парней растворились в ночи, бесшумно двинувшись к трансформаторной будке, что питала этот рай. План виделся безумным, как и все, что они делали: угнать две тачки, послать их в опоры, вызвав каскадный сбой. Пока городские службы будут тыкаться в дымящиеся руины, Джером, чьи руки понимали язык металла и тока лучше человеческого, должен был дистанционно спалить предохранители в архаичной резервной сети Ларссонов. Для властей это выглядело бы рядовым ЧП. Для них же это было временной дырой в реальности, окном в запретный мир, куда они должны были пролезть, как тараканы.
Атлас и Миа застыли в укрытии, вжавшись в сырую землю. Минуты растягивались, каждая — вязкая и тягучая, капля смолы до превращения в янтарь. Атлас неотрывно следил за окнами особняка, за тем теплым, яично-желтым светом, что лился из них. Он до боли ясно представлял, что творится за этими стеклами: кто-то помешивает ложечкой чашку с ароматным чаем, кто-то перелистывает страницу глянцевого журнала, кто-то смотрел на камин. Обычная, будничная, жизнь. Их жизнь. Та, что по ту сторону, отгороженная не только забором, но и невидимой, несокрушимой стеной иного социального атома. На языке встал знакомый, горьковатый привкус — коктейль из зависти, ненависти и какого-то щемящего, животного желания все это разломать.
Прошло десять томительных минут. Пятнадцать. Атлас уже начал мысленно составлять список увечий, которые нанесет Форману за вечное «не парься». И вдруг — негромкий, но отчетливый щелчок, донесшийся, казалось, из самого воздуха, из подземных жил города. И весь особняк разом погрузился в немую, бархатную тьму.
Словно гигантскую елку выключили из розетки. Погасла ядовитая подсветка фасада, исчезли шарообразные фонари у ворот, померкло золотое сияние из окон. Лишь несколько тусклых, багровых огоньков аварийного освещения затеплились в глубине дома, подобно догорающим углям в пепле костра.
Тишина, наступившая после, поглотила все звуки. Даже сверчки, ночные сторожа, на мгновение смолкли. Атлас почувствовал, как по всему телу пробежала мелкая дрожь — не страх, а предстартовое напряжение каждой мышцы, каждого нерва. Он перевел взгляд на сестру. В полумраке он видел лишь бледное пятно ее лица и два темных, горящих угля на месте глаз.
— Пошли, — выдохнул он.
Они рванулись вперед, протиснулись через ржавые прутья дренажного стока и оказались по ту сторону забора. Два черных пятна на безупречном изумрудном газоне. Атлас не оглядывался — знал, что сестра следует за ним в двух шагах, ее дыхание было ровным и тихим. Тень от исполинского дуба накрыла их, скрыв бег через лужайку к заднему фасаду, где, подобно хрустальному гробу, высилась оранжерея. Ветер свистел в ушах, влажная трава хлестала по голеням, а под ногами хрустел гравий дорожки — каждый звук казался предательски громким.
Стеклянная стена оранжереи вздымалась перед ними, холодная и скользкая от ночной влаги, словно ледяная гора. Лунный свет, преломляясь в многочисленных гранях, рисовал на ней причудливые, дрожащие узоры, но не делал менее неприступной. Миа не зря проводила бесчисленные часы в душном школьном спортзале, где запах пота смешивался с ароматом резиновых матов.
Она отступила на несколько шагов, оценивая траекторию взглядом сапера, изучающего мину. Глубокий, беззвучный вдох — и ее тело, легкое и упругое, описало короткую, отточенную дугу. Легкий, упругий рывок. Нога точно впилась в едва заметную неровность грубого каменного цоколя, мощный толчок — и в тот же миг пальцы в тонких перчатках нашли мертвую хватку на декоративном карнизе. Рывок — и она повисла на вытянутых руках, мускулы спины и плеч выдержали удар веса без единого звука, без судороги. Ее тело было не просто натренированным — оно перепрограммировано, превращено в идеальный, безотказный инструмент для взлома.
Атлас, наблюдавший за ней, почувствовал в груди знакомый клубок — восхищение, сплетенное с едкой досадой. Он был сильнее, но его сила была грубой, приземленной, как у молотобойца. Его подъем был тяжелым, шумным биением сердца по сравнению с ее бесшумным продвижением. Камень скрежетал и осыпался под его подошвами. Атлас подтягивался, хрипя от напряжения, чувствуя, как огненные нити прошивают предплечья. В какой-то момент нога сорвалась впустую, и он отчаянно повис на одной руке, сердце на мгновение упало в желудок. Но сверху, словно из ниоткуда, возникла рука Мии — цепкая и неумолимая, как стальной коготь. Хватка была неожиданно крепкой. Сестра втянула его наверх одним плавным движением, без видимых усилий, как фокусник втягивал шарф из рукава.