Вскоре они уже лежали плашмя на холодном, покатом стекле крыши, стараясь распределить вес, чтобы не создать гулкого эха под куполом. Стекло под ними было ледяным, и Атлас почувствовал, как холод просачивается сквозь куртку, заставляя мышцы напрягаться еще сильнее. Миа, двигаясь с кошачьей грацией, подобралась к одному из вентиляционных продухов — тяжелой, чугунной раме на массивных петлях.
Лезвие монтировки Атласа со сдавленным, утробным скрежетом впилось в щель между рамой и каркасом. Мускулы на его руках и спине вздулись канатами, когда он начал давить, медленно, с титаническим усилием, боясь сорваться с хлипкого стеклянного склона. Раздался короткий, сухой треск — негромкий, но в звенящей тишине он прозвучал чудовищно громко, как сломанная кость. За ним последовал глухой, удовлетворяющий щелчок сорвавшейся с места защелки. Створка с тихим стоном откинулась внутрь, открывая черный, пахнущий сырой землей, цветочным шлейфом, перегноем и тайной зев.
Они закрепили веревку за массивную центральную стальную балку, холодную от ночи. Узел Атласа был быстрым и надежным — морским, тому его научил еще дед. Первой в зияющую темноту, не колеблясь ни секунды, скользнула Миа. Она исчезла в черноте бесшумно, словно ее поглотила и переварила сама ночь.
Атлас на мгновение задержался, бросив последний взгляд на уснувший особняк. Окна слепы и пусты, лишь где-то в глубине, как одинокий больной глаз, мерцал багровый огонек аварийной лампы. Затем он перекинул ногу через край и последовал за сестрой в сырое, пахнущее глиной, и древесной плесенью чрево оранжереи. Их ноги почти коснулись утрамбованного каменного пола. Глухой звук их приземления отдался в тишине, как удар земли о крышку погребаемого гроба. Обратного пути не было. Они были внутри. Ловушка захлопнулась, и теперь им предстояло найти в ней спрятанный сыр, пока сами они не стали добычей.
Из сырого, опьяняющего ароматами земли и цветов полумрака оранжереи они выскользнули в коридор особняка. Прежде чем сделать шаг, Миа жестом, острым и точным остановила Атласа. Молниеносным, отработанным движением она извлекла из кармана сверток с парой тонких бахил и латексных перчаток. Профессиональный прием домушников: не оставлять за собой ни грязи, ни запаха, ни молекулы ДНК. Они натянули их, и лишь тогда их ступни, теперь бесшумные и стерильные, коснулись пола.
Воздух сменился, словно они перешли в другую реальность. Теперь он был сухим, прохладным и стерильным, пахнущим дорогой политурой, воском и едва уловимыми духами — запахом денег, отполированных до незаметности. Под ногами вместо шершавого камня оказался ковер с таким высоким ворсом, что их мокрые подошвы тонули беззвучно, как в снегу. Тишина здесь чуствовалась иной — не природной, а дорогой, купленной и тщательно оберегаемой. Давящей.
Атлас включил фонарь телефона и на мгновение застыл. Глаза, привыкшие к полумраку трущоб и гаража, щурились от обилия деталей. Стены вокруг оказались не просто окрашены, а обиты тканью. Повсюду висели картины в тяжелых рамах, не кричащие яркими пятнами, а излучающие темное, уверенное сияние старых мастеров. С потолка свисала люстра, чьи хрустальные подвески даже в темноте ловили случайные лучи и отбрасывали на стены призрачные блики, словно слезы застывшего времени.
Он почувствовал себя дикарем, забредшим в храм. Не с благоговением, а с холодным, ядовитым любопытством. Каждый предмет здесь кричал о цене, о недосягаемости, о другом мире, где проблемы пахнут не бензином и потом, а разочарованием от неправильно выбранного сорта чая. Они здесь не как незваные гости, а как призраки, невидимые и бесплотные.
«Вот оно — Логово», — пронеслось в голове Атласа. Не монстров, а тех, для кого они были монстрами. Тех, кто строил свои выверенные миры поверх их хаоса, даже не замечая, что ходит по чьим-то крышам.