Миа тронула его за локоть, на ее лице, скрытого тенью капюшона, чтала сосредоточенность. Сестра не смотрела на роскошь. Она сканировала пространство — искала углы, двери, источники потенциальной угрозы. Обстановка стала для нее полем боя с непонятными правилами.
— Дверь в восточном крыле, — шептала она еле слышно, словно боялась спугнуть саму тишину.
Два теневых призрака пустились дальше по царству застывшей роскоши. Атлас чувствовал, как тонкие бахилы бесшумно скользили по безупречному ворсу: идеальная, почти оскорбительная чистота их вторжения. Он шел, и ему до боли хотелось коснуться обивки на стуле, сорвать бахилу и оставить на шелке жирный отпечаток, заявить: «Я был здесь. Мы здесь. Из плоти и крови, а не призраки». Но он лишь сжимал кулаки в латексе перчаток.
Времени не было. Они скользили по коридору, не оставляя следов, и вот наконец увидели ее — массивную дубовую дверь с бронзовой табличкой. Никаких замков. Кто ставит замки в мире, где воры с их стороны забора даже не могут оставить после себя грязи? Они вошли.
Дверь в библиотеку отворилась с тихим щелчком, впуская нас в царство тишины и позолоты. Не комната, а мавзолей для книг, для спокойствия, для времени, которого у таких, как они, никогда не было. Пахло не пылью и затхлостью трущоб, а ароматом чернил, дорогого воска и старых денег. Здесь они не то, что не пахли, а стали частью атмосферы.
Атлас замер на пороге. Помещение размером с их спортивный зал в школе. Сводчатый потолок тонул в темноте, а до него вздымались стены из книг в одинаковых коричневых переплетах — стройные ряды солдат, охраняющих чужое благополучие. Лунный свет из высокого окна резал сумрак, и в его луче метались миллионы пылинок — чешуйки золотой пыли со стен этого места.
Здесь воздух не двигался, а висел, густой и слепой, пахнущий вековой пылью, прогорклым интеллектом и тайнами, о которых лучше не знать. Они замерли, вбирая в себя тишину, и сквозь нее, как пульс умирающего, доносился мерный тик напольных часов где-то в коридоре особняка и отсчитывал секунды, украденные у Ашера.
Миа не ждала — метнулась к громадному карточному каталогу из темного дуба. Полировка тускло блеснула в свете фонариков. Ее пальцы — быстрые и точные рыскали по ящичкам, выуживая пожелтевшие карточки. Сестра не читала — сканировала, ее мозг работал как квантовый процессор, отфильтровывая тонны информационного шлака в поисках алмазной крупицы.
— Городское планирование... Инфраструктура... Гидротехнические сооружения... —шепот походил на копошение крыс за стенами. Затем резкая остановка. — Вот.
Миа вынула карточку, бумага чуть дрожала в ее руке — не от страха, а от концентрации. Сестра кивнула вглубь зала к высоким, уходящим в потолочный мрак шкафам с бесконечными выдвижными ящиками, похожими на ячейки гигантского колумбария для идей.
Поиск по инвентарному номеру занял еще несколько томительных мгновений, пока ее палец не замер на одном из нижних ящиков, словно жрец, указывающий на склеп. Она потянула его. Массивный гроб с глухим, скрипучим стоном, будто нехотя, поддался, открыв сокровищницу. Не золотую, а бумажную: сотни листов, сложенных стопками, испещренные чертежами, пометками и формулами, которые теперь были лишь магическими заклинаниями забытых инженеров. Даты на углах пожелтевших страниц простирались с 1890 по 1940-е годы — хроники сотворения подземного города.
Миа бесшумно извлекла чертежи и расстелила на полированном паркете. Бумага хрустнула, как птичье кости на зубах.
— Снимай. Каждый угол. Крупно все пометки, — ее голос без единой вибрации. Она уже листала хрупкие страницы ватмана, пальцы скользили по линиям с холодной уверенностью хирурга, вскрывающего труп.
Атлас достал телефон. В видоискателе поплыла паутина тоннелей, схемы вентиляционных шахт, замысловатые инженерные глифы. Сложная паутина тоннелей, схемы вентиляционных шахт, инженерные пометки. Зум выхватывал крошечные цифры и стрелочки. Каждый щелчок затвора — это кусок карты, шанс для Ашера. Атлас чувствовал, как где-то там, в этой сфотографированной тьме, уже блуждал их брат.
Взгляд Атласа цеплялся за имена в углах чертежей. Морган. Истон. Сент-Анджело. Имена, которые он слышал лишь в забористых байках дедушки Вульфа, оживали теперь в черных линиях и тушах, обретая плоть линий и масштабов. Он вспоминал обрывки тех легенд, и они складывались в жуткую мозаику: