Атлас поймал взгляд сестры через зияющую пропасть прохода и увидел в ее глазах не просто животное облегчение. В них горел тот самый холодный, аналитический огонь, что Атлас видел, когда она разгадывала сложные задачки. Он узнал его с жуткой ясностью: не просто любопытство. Тот же взгляд, которым он сам препарировал угнанные тачки в подпольном гараже, дробил целое на детали, искал слабые места, скрытые соединения, точки входа. Взгляд, видевший в сложном механизме — будь то автомобиль или человек — не душу, а набор винтов, проводов и уязвимостей. Разобрать. Понять. Использовать.
Она смотрела на Адама Ларссона не как на угрозу, а как на экспонат, на шифр исключительной сложности, который стоило изучить, а сам экземпляр — препарировать. Миа сканировала взглядом линию плеч, как Атлас осматривал лонжероны кузова; скользнула по длинным пальцам, сжимающим сигарету, — словно это рычаг КПП, — и на мгновение задержалась на уязвимом и открытом изгибе шеи, где под тонкой кожей пульсировала жизнь — идеальное место для монтажа угонной «кошки». Мускулы на ее напряженной шее внезапно смягчились, выдав невольный, мгновенный отклик на чуждую ядовитую гармонию.
Миа висела в двух футах от человека из иного измерения, дышала одним с ним одним воздухом, и это измерение, казалось, манило ее недосягаемой симметрией сильнее, чем все ее уличные победы. Замерший в темноте, где Атлас контролировал даже громкость дыхания, под размеренное тиканье часов, он с сожалением осознал: самая большая опасность состояла не в том, что Ларссон их найдет. А в том, что одна из них уже начала тонуть в токсичном море, вооружившись тем самым инструментом, что когда-то спас их от голода, — безжалостным, потрошившим взглядом гетто.
Тишину, густую и липкую, как смола, разорвал вибрационный стон. Не звонок, а сдавленный электронный спазм. Ларссон вздрогнул, словно его дернули за невидимую нить, возвращая из далекого путешествия в собственные мысли. Он достал аппарат, и холодный свет экрана выхватил из мрака его черты — отточенные, словно высеченные из мрамора: симметричные и скучающие.
— Да, пап, — ответил он бархатным баритоном: спокойным, но с легкой, отточенной годами примесью почтительного раздражения.
Атлас представил, как на том конце провода человек с таким же ледяным взглядом перелистывает страницы отчета.
— В библиотеке. Нет, не курю. — Ларссон бросил быстрый, машинальный взгляд на сигарету в руке и тут же, не задумываясь, вдавил ее о мраморную подставку для книг. На безупречной поверхности остался черный, опаляющий след, словно клеймо, оставленное их миром на этом. — Хорошо. Иду.
Он сунул телефон в карман, в последний раз окинул взглядом проход — прима, для которого тысячи книг всего лишь декорации, но так и не поднял глаза к потолку, где в тенях затаилась нечто куда более значимое, чем пара проходных домушников. Дверь за ним закрылась с мягким финальным щелчком, звуком захлопнувшейся ловушки, из которой они чудом выскользнули.
Атлас и Миа еще несколько секунд висели не двигаясь. Мускулы горели огнем, отказываясь верить в отсрочку. Потом, как по незримой команде, они сползли вниз и выдохнули — долго, с дрожью, сбрасывая с себя оковы адреналина. Атлас почувствовал, как ноги подкашиваются, и прислонился к стеллажу, чтобы не рухнуть. Они избежали провала. Чудом, которое пахло дорогим табаком и абсолютным, всепоглощающим равнодушием.
Цирк уехал
— Пора, — прошипел Атлас, его голос был хриплым, ломая миг парализующей разрядки. Они не могли больше терять ни секунды. Каждое мгновение становилось игрой в русскую рулетку. — Если ты не планируешь остаться…
Сестра медленно перевела на него взгляд. Ее глаза по-прежнему оставались распахнуты, но теперь в них читалась не только завороженность, а нечто похожее на кристаллизовавшуюся решимость.
— Я над этим подумаю, — с предостережением она потянулась к столу у окна, на котором в серебряной рамке стояло фото Ларссона. Не для прессы. Для семьи — на нем самодовольный Адам искренне улыбался. — Теперь — тем более.
Прежде чем Атлас успел схватить ее за запястье, она уже вынимала из рамки фотографию. На этот раз ее жест был не импульсивным вандализмом, а обдуманным, целенаправленным присвоением. Воровством не вещи, но символа. Трофеем.