— Не вижу разницы. Порох, пуля, плоть. Все решают навыки. — Грегори хищно оскалился, снимая второй мушкет со стены.
— И скорость бега дичи, — пробормотал Адам, и его взгляд на миг метнулся в темноту коридора, словно он уже видел там мелькающие тени.
— Что? — Грегори повернулся к нему, мушка его ружья непроизвольно качнулась в сторону портьеры.
— Ничего. Идем, — Адам недовольно вздохнул, но в его глазах вспыхнул азарт. Охота — это все-таки охота, даже если добыча непрезентабельна.
Атлас увидел, как длинные, изящные пальцы Ларссона с привычной небрежностью обхватили приклад. В этой небрежности таилась уверенность в своем праве судить, целиться и убивать на своей земле. В этот миг маска цивилизованности сползла, обнажив хищный оскал. Атлас и Миа стали дичью, которую травили с реликтовым оружием в руках, под начинающий выть в трубах аккомпанемент надвигающегося апокалипсиса.
Шаги в гостиной слились в единый, решительный гул. Охрана строила живой коридор, уводя Ларссонов вглубь особняка, подальше от оранжереи. Прочь от спасения полуволчат, заблудших на псарню. План не просто рухнул — он рассыпался в прах, как подгнившая балка, и Атлас чувствовал, как этот прах забивал его горло. Оранжерея была отрезана. Намертво.
Атлас прижался спиной к стене, и холодная штукатурка впитывала пот, словно промокашка — чернила страха. Ловушка, щелкнувшая минуту назад, теперь сомкнулась вокруг них стальными тисками. С одной стороны — вооруженный до зубов патриций с игрушкой убийцы в руках. С другой — разъяренная стихия, чей рев становился все громче. Оставался один, отчаянный ход. Кухня. Дверь для прислуги, ведущая в слепую кишку заднего двора и прямиком в пасть циклона. Буря казалась милосерднее горячей свинцовой дроби.
Грубым толчком, в котором смешались страх и ярость, Атлас пихнул сестру вперед, в глотающую свет свечей глотку коридора. Они рванули, не видя ничего, кроме пляшущих перед глазами черных пятен. Позади оставались мерные шаги и зловещий, неразряженный щелчок курка, слившийся со свистом в трубах в единый похоронный марш. Они неслись, пригнувшись, их тени — две перекошенные химеры — метались по стенам, пытаясь ускользнуть от самих себя. Атлас уже мысленно видел ту дверь — простую, обшарпанную, без позолоты. «STAFF ONLY» — их выход из этого ада роскоши. Но фортуна, продажная девка, как всегда, приготовила им пощечину.
Из распахнутой двери бального зала, словно актер, выходящий на авант-сцену, возник он. Адам Ларссон. Его силуэт заполнил проем, вобрав в себя весь скудный свет. В его руках лежал тот самый бутафорский мушкет. Но сейчас в нем не виделось ничего бутафорского. В мушкете, не в Ларссоне. Только длинный, смертоносный ствол, поднятый и направленный прямо в грудь Атласа. Черное дуло смахивало на безглазый зрачок, сулящий абсолютную, бесповоротную тьму. Сам Ларссон смотрел без злобы, лишь с холодной, почти медитативной отрешенностью охотника, нашедшего цель.
Время не просто замедлилось — оно застыло, стало тягучим и плотным. Атлас замер, инстинктивно толкая сестру за спину: в глухую тень арочного проема. Он видел каждую деталь, отточенную адреналином до болезненной четкости: безупречные, холодные черты Ларссона, искаженные теперь не скукой, а пробудившимся охотничьим азартом. Видел длинный палец, лежащий на изогнутом спуске мушкета. Стекла его очков поблескивали, как ледяная крошка в лунном свете. Парфюм с нотами дорогой кожи и старых денег смешался в воздухе с запахом полированного дерева и окислившегося металла — запахом смерти, которая вот-вот должна шагнуть в этот мир.
— Цирк приехал, — губы Ларссона тронула улыбка, полная врожденного превосходства, что обходилась дороже любого поместья.
Это была его последняя ошибка. Лебединая песня в безупречной, предсказуемой жизни. Потому что, загипнотизированный дичью прямо перед ним, охотник оказался слеп и не уловил движения рядом. Не видел, как тень отделилась от стены. Не тень — сама тьма сгустилась и пришла в движение.
Она не бежала. Она обрушилась. Молниеносный рывок, отточенный в тысячах уличных стычек, тихий, как выдох и стремительный, который обычно становился последним. Без атакующих воплей, без предупреждений. Ни злобы, ни гнева — лишь холодная, отточенная эффективность живого оружия. Она просто материализовалась из мрака, порождение чистой, неразбавленной воли к жизни, которую в другом мире называли яростью.