Секунды чувствовались будто часы. Движение Мии не было грациозным полетом. Чистая баллистика отчаяния. Она оттолкнулась от мраморной тумбы, тело стало стрелой, выпущенной из невидимого лука. Поношенный кед с протертой подошвой пришелся точно в запястье Ларссона — расчетливый удар, что ломал не кость, а контроль.
Спазм пронзил мышцы, холеные пальцы на миг одеревенели. Мушкет, уже не символ власти, а просто кусок дерева и металла, вырвался из хватки и грохнулся о мраморный пол. Звук — глухой и бесславный стук — походил на падение самой империи небожителей. Бесславный конец для раритета. Миа, должно быть, скупо пожалела. Она ведь обожала винтаж.
Полет закончился. Миа бесшумно приземлилась на каменные плиты прямо перед ошеломленным Адамом, как кошка, сорвавшаяся с карниза. Реальность перешла на квантовый уровень, где решения принимались быстрее мысли. Его выпад, резкий и раздраженный, схватил пустоту — сестра уже юркнула под занесенную для захвата руку, и оказалась за ним: спиной к спине с шестифутовым верзилой.
Она не думала. Тело работало на мышечной памяти подворотен. Со всей своей, смешной на фоне его массы, силы Миа оттолкнулась от стены и врезалась спиной в Ларссона. Адама, потерявшего точку опоры, рывком понесло вперед. Атлас уже был там. Его черед. Короткая, рубящая подсечка — не изящный прием, а грубый и грязный. Ларссон рухнул. Не грациозно, не по-киношному, а тяжело и нелепо, лицом в холодный, отполированный до зеркального блеска пол. Прежде чем эхо от падения смолкло, Миа по инерции полетела на его спину следом, пригвоздив к полу и не давая подняться. Тело Ларссона смягчило удар. Сестра чудом не оставила содержимое черепа на мраморе. Атлас одним рывком за плечо поставил ее на ноги и рванул к выходу.
— Цирк уехал, мэн, остались только клоуны, — прошипел он пропитанное мрачной иронией.
— Херовые акробаты, — выдохнул Ларссон, поднимаясь на ноги.
Не вопль, а хриплый выброс воздуха, в котором ярость боролась с шоком. Его глаза за стеклами треснутых очков, всегда смотревшие на мир со снисходительностью смотрящего в террариум, расширились, впустив хаос. Он взирал на Мию, на эту дикарку в грязных кедах, которая за долю секунды обратила в прах не просто его физическое превосходство, а сам принцип мироздания, где такие, как он, всегда по праву рожденья стояли наверху. В его взгляде плескалось дикое, животное непонимание перед этим чуждым, жестоким и абсолютно эффективным законом джунглей, который оказался сильнее всех его кодексов и правил.
Они умчались, оставив наследника империи в звенящей тишине. С пустыми руками. С тлеющим стыдом на щеке от прикосновения к холодному полу. И с чем-то худшим — с зияющей трещиной в самом фундаменте его мира, из которой на него смотрело осознание: отныне ничто не принадлежало ему по праву. Даже воздух, которым он дышал, могли украден.
Ярость — вещь тяжелая и неуклюжая, свинцовая гиря на тонкой нити рассудка. Ларссон рванулся за ними, ведомый тем же ослепляющим гневом, что гнал в атаку его предков, не считавших потерь. Но ярость — не скорость. Она сжигала кислород, пожирала разум, но не прибавляла крыльев.
Атлас и Миа не бежали — они стлались по влажной брусчатке, как тени, гонимые самим ветром их отчаяния. Их ноги, с детства учившиеся танцу выживания на треснутом асфальте и ржавых скобах пожарных лестниц, читали неровности земли как брайлевский шрифт. Они находили опору там, где ее в помине не было — на скользком мху между камней, на изломанной брусчатке. Их тела помнили каждое падение, каждый побег.
Позади, все ближе, слышалось тяжелое, учащенное дыхание Ларссона. К удивлению Атласа, почти шоку, наследник оказался в безупречной форме — не изнеженный хлыщ, а атлет, чье тело долгие годы лепили как произведение искусства в стерильных залах с видом на город. Но его скорость была правильной, техничной, рожденной тренерскими свистками и зеркальными стенами. Их же скорость была иным существом — слепым, цепким инстинктом, выкованным в тысячах переулков, где промедление в долю секунды означало либо нож под ребро, либо решетку «вороны», хлопающую за спиной. Это был спринт не за медаль, а за глоток воздуха свободы, и дышали они этим страхом с самого детства.