Именно здесь, в чреве умиравшего железного зверя, приютилась автомастерская «Нордвинд». Своего рода чистилище для угнанных автомобилей. В ангаре стояла жара: плотная, обволакивающая, пахнущая маслом и бензином. Две фигуры, обливавшиеся потом в этом аду, двигались с размеренностью мясников на конвейере. Под потолком, на стальной балке, висел старенький транзисторный радиоприемник. Из динамиков вырывались рваные рифмы поэзии улиц — биты идеально подходили к скрежету гаечных ключей.
Пневматический гайковерт в крепкой руке выдирал из искалеченной двери последние болты. Раздетый до остова кузов седана обнажил внутренности. Ему не было больно, когда его разбирали деталь за деталь, отрывали кусок за куском. Машина — это механизм. В отличие от людей.
— Эй, Эванс! Закругляйся! — громоздкая фигура Джерома Мастерса вылезла из-под капота другого «клиента». — Тут как в микроволновке, — утирался он засаленной ветошью и тюка возле инструментов. Растянутая и местами рваная майка натянулась на его мощных бицепсах и насквозь пропиталась потом.
Эванс молча кивнул, тряхнув длинными космами, и дернул посильнее: дверь с жалобным скрежетом отошла от кузова. Под ее весом мускулы на его предплечьях напряглись и заиграли под кожей, покрытой тонким слоем грязи и машинного масла. Сальные русые пряди потемнели от пота, но лицо оставалось спокойным, почти отрешенным. Атлас не ненавидел работу. Он ее уважал. Здесь все было просто, логично, понятно. Ее можно разобрать на винтики, и каждая деталь будет иметь цену.
Именно в такие моменты он чувствовал себя наиболее ясно. Мир снаружи оставался хаосом, но здесь царил порядок. Разобрать. Оценить. Продать. Выжить. Чистая математика. Он отложил гайковерт и взял монтировку. Ему нужно было сорвать бампер. Металл заскрипел, сдаваясь с неприятным визгом. В этом звуке была своя музыка. Примитивная, простая, понятная.
Мастерс прав. На сегодня действительно хватит. Атлас закончил с разбором машин. Теперь предстояло собрать себя — по деталям, винтик за винтиком, — в того, кого от него ждал мир. Это была самая сложная работа дня. Он провел рукой по холодному металлу. Скоро смена закончится. Атлас примет душ, сменит вонючую робу на спортивную форму, возьмет рапиру и пойдет в чистый, пахнущий краской зал общественного центра. Потом он наденет яркую майку болельщика и будет улыбаться, кричать заученные речевки, подбрасывать девочек, чьи отцы не умирали от рака, полученного на литейном цеху.
— Думаешь, на этом хламе старик хоть что-то заработает? — Мастерс почесал нос огромным гаечным ключом, потер нос огромным гаечным ключом, оставляя на коже сажный след.
Взгляд скользил по искривленному кузову. «Хонда». Когда-то красная. Теперь — комок жести с призраком былой скорости. Задний мост цел, старик Хендерсон загонит его за полцены. Двигатель убит в хлам, но блок цилиндров сойдет за сто, может за сто пятьдесят. Электроника... Атлас потянулся к блоку управления: пальцы, длинные и ловкие, привычно отсоединили разъемы. «Клиент» уже мертв. Аппарат жизнеобеспечения не поможет.
— А как еще он нам заплатит? — коротко бросил Эванс. Голос был ровным, без эмоций. Он посмотрел на Джерома. Доброе, простое лицо друга. Мастерс видел в этой работе тяжелую необходимость. Атлас — необходимость, да, но и странное умиротворение. Ему нравилось наблюдать, как нечто целое превращается в набор деталей. Это упрощало мир.
Изуродованная «Хонда» выглядела отражением всей сути Нордсайда. Когда-то яркая, быстрая, полная жизни. Теперь — лишь набор запчастей на продажу, груда металлолома, из которой можно выжать пару тысяч. Он чувствовал то же самое и в себе. Под маской примерного ученика, спортсмена и заботливого сына скрывался холодный, разобранный на винтики механизм, который только и делал, что считал, оценивал и искал самые эффективные пути к цели.
— Верю, братан. Ты у нас мозг, — Джером хлопнул его по плечу, оставив масляный отпечаток. — Пошли отмывать. Щеткой по спинке пройдусь, — он схватил с полки щетку с железной щетиной и замахнулся.