— Вам здесь не место, — его голос пробился сквозь сплошную стену дождя, хриплый, срывающийся. Это был не окрик хозяина, а заклинание, попытка изгнать саму тень кошмара с земли, что по всем — божеским и человеческим — законам должна была оставаться нетронутой.
Миа, не сводя с Ларссона взгляда — того самого, холодного и свежующего, — потянула Атласа за рукав. Взгляд Атласа метнулся к высокому каменному забору, окаймляющему кладбище, где старая, поросшая лишайником стена образовывала глухой угол. Там, почти полностью скрытая ковром плюща, зияла проломанная каменная ограда — их разбитые ворота к свободе. Три ярда отполированного дождями гранита, увенчанного чугунными пиками, похожими на черные, обломанные пальцы. Не просто преграда. Воплощение стены, навсегда разделившей их миры.
Они переглянулись — и снова, беззвучно, синхронно рванули к ней. Атлас, сделав из сцепленных ладоней упор, подсадил Мию. Она взметнулась вверх с той же молчаливой легкостью, что и в библиотеке, ее пальцы впились в мокрый камень, нога инстинктивно нашла невидимый снизу выступ. Еще одно движение — и она была наверху, присев на корточки на узком карнизе, уже свешивалась, протягивая ему руку. Ее ладонь казалась единственным якорем в этом бушующем море. Осквернители священной земли готовились перелезть через последний рубеж.
В этот момент Адам настиг их. Он уже не бежал — он шел, его фигура, выпрямленная яростью, прорезала пелену ливня.
— Я вас найду! — его голос, сорванный на крик, парил над кладбищем, на мгновение заглушая вой ветра. — Слышите?! Пизда вам, твари безродные! Сдохните в канаве! Никто как звали не вспомнит!
Слова бились о гранит, как мухи в стекло. Атлас из последних сил оттолкнулся от скользкой земли, его пальцы сомкнулись на ледяном запястье сестры. Камень ободрал ему костяшки, но он полез, цепляясь, пинаясь, чувствуя, как гранит прожигает плоть. Последний рывок — и он перекатился через ограду, больно ударившись о мокрую землю по ту сторону.
Они не смотрели назад и бежали по безликой темноте, оставив за спиной проклятое поместье, рев наследника и мертвых, которые, в отличие от них, могли позволить себе вечный покой. У них в кармане был цифровой призрак надежды для брата. И щемящее знание, что они только что развязали войну, которую не хотели, но из которой не было пути назад. Главное — они были живы. А в их мире это была единственная валюта, что имела значение.
Грязь на грунтовой ленте, огибавшей поместье, превратилась в жидкую кашу. Дождь хлестал по спинам, заливая за воротники, каждый шаг отдавался в мышцах свинцовой усталостью. Но адреналин еще гнал вперед, к условленному месту на Маунтин-Драйв. В кромешной тьме их выхватили из мрака два призрачных огонька — фары старого седана, стоявшего вполоборота к дороге.
Дверь распахнулась, не дожидаясь их. Они ввалились на заднее сиденье, тяжелые и мокрые, заливая потоками воды потертый велюр, пахнущий нищетой. Салон наполнился едким коктейлем мокрой шерсти, пота и страха.
С переднего пассажирского кресла развернулся Форман. Его акулья улыбка, крупные белые зубы, вспыхнула в полумраке.
— Два округа, епта! — отчеканил он, щелкнув пальцами перед самым носом Атласа. — Без света. На изи, Бро! Две точки, две бригады патруля — никто не просек!
За рулем Джером, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида и темной ленты дороги, лишь хмыкнул, его крепкие руки обхватили руль.
— Генератор ихний аварийный тоже не ахти, — добавил он с легкой презрительной усмешкой. — Уложил на пятнадцать минут. Не больше.
— Нам хватило, — голос Атласа был глухим и сорванным. Он оперся локтями о колени, пытаясь поймать дыхание. Вода с куртки стекала на пол густой грязной лужей. Ладонью он вытер лицо, но только размазал грязь и усталость. — Спасибо. — Его рука легла на плечо Мастерса, жест был коротким и немного неловким. Потом его взгляд нашел сестру.
Миа вжалась в сиденье, глаза закрыты, словно в забытьи. Голова была откинута, и в свете проблескивающих фонарей он видел, как бешено бьется жилка на ее шее. Она была похожа на птицу, разбившуюся о стекло.
— У нас… — Атлас выдохнул, и в промозглом воздухе салона повисло белесое облако пара, призрачное свидетельство того, что они еще живы. — Тоже… все чисто.