Форман фыркнул, оглядев их вымокшие, перемазанные в грязи фигуры.
— На «чисто» как-то не очень похоже, брателло. На «блядский цирк с побегом» — еще куда ни шло.
Атлас медленно, повернул к нему голову. В его глазах, выцветших от усталости и стресса, тлела последняя искра. Уголок рта дрогнул, вытягиваясь в нечто, отдаленно напоминающее улыбку.
— Скажи мне, Куки, — его голос был похож на скрежет по ржавому железу. — На мне или на Мэймэй видишь дырки от пуль?
Он дал паузе повиснуть в воздухе, наполненном воем мотора и барабанной дробью дождя по крыше — похоронным маршем по их удаче.
— Значит, все прошло штатно.
Седан рванул с места, увозя их из стерильного, опоясанного заборами мира Ларссонов в объятия настоящего хаоса. Ливень — уже не погода, а полновластный хозяин положения — хлестал по стеклам, превращая окна в слепые, струящиеся полотна. Дворники безнадежно отставали, едва успевая расчищать узкие, искаженные полоски умирающего мира.
Лист ожидания
Дорога в Нордсайд стала путем сквозь стену. Циклон сброс маску величия, показав свое истинное лицо — грязное, разрушительное, честное. Вода смывала в канавы последние следы с улиц, давно превратившихся в помойку, заливала подвалы, превращала переулки в бурные коричневые потоки. Они выскочили из машины и, не пытаясь уже укрыться, ввалились в знакомый подъезд, где воняло сыростью и тлением — родным запахом дома.
Над городом повис оглушительный, животный гул низвергающейся с небес воды. Небеса разверзлись окончательно. Циклон обрушился на город с библейской яростью, и Нордсайд принимал удар, как всегда — молча и покорно, заливая свои раны грязной водой и равнодушием. Еще одна ночь в аду. И они в нем свои. Вечные постояльцы.
Атлас вжался в продавленный матрас, став пленником какофонии за окном. Этот грохот был саундтреком его личного провала. Каждый удар грома, каждый шквал, хлеставший в хлипкое стекло, отзывался в нем ледяным ужасом, проникающим глубже костей. Он снова и снова прокручивал в голове одну и ту же киноленту на разорванной пленке.
Ашер. В кромешной, слепой тьме сырых тоннелей. Брат не видел этого ливня, но чувствовал его всей кожей, каждым нервом. Глухой грохот сверху, сквозь толщу земли и бетона, был для него погребальным барабаном. Вода сочилась сквозь трещины, сначала по капле — словно слезы города, потом ручейками, пока не превращалась в мощные, ревущие потоки. Дренажная система, когда-то спасительная артерия, теперь стала смертельной ловушкой, переполняясь до краев. Сама природа, неумолимая и жестокая, помогала городу сомкнуть челюсти, заливая его могилу и сверху, и снизу. Гидравлический пресс, не оставляющий следов и надежды.
Атлас зажмурился, но картина становилась только четче, проступая на внутренней стороне век: Ашер, по грудь в ледяной, обжигающей воде, в самом сердце катакомб, что должны были стать его спасением, а стали братской могилой. А над ним, на поверхности, бушевала буря, смывая последние следы. Они с Мией боролись с людьми, с системой, с призраками прошлого. Но как бороться с небом? Оно в эту ночь приняло сторону Романо.
Утро вползло в комнату серое, выцветшее, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Атлас проснулся от того, что заныло ребро — тот самый привет от дружков детектива Грейлифа. Сознание вернулось нехотя, таща за собой усталость, впитаную костями. В доме стояла та же тишина, что и ночью.
Он побрел в ванную, плеснул в лицо ледяной воды, пытаясь смыть остатки короткого, тревожного сна. Без толку. Усталость сидела глубже. На кухне сварганил кофе, не глядя, на ощупь. Получилась горькая, пережженная бурда, но хоть какой-то яд, чтобы растолкать изнутри. Его взгляд упал на почтовый ящик у кладовки. Деревянная коробка, которую раньше вычищали каждые два дня, сейчас была переполнена. Белые конверты выпирали из щелей, как кости из тесной могилы. Недели хаоса, смерти, погони — все это вытеснило рутину. Мать не прикасалась к почте с тех пор, как умер отец. Ей было не до счетов и рекламных листовок.
Что-то щелкнуло в затуманенном сознании Атласа. С циничной решимостью он подошел к ящику и вывалил груду бумаг на пол. Реклама пиццерий, счета за электричество, конверты от банков... Его пальцы механически рылись в этом бумажном хламе, в руинах их прежнего быта. И вдруг он оторопел. Среди серой макулатуры лежал конверт. Небольшой, плотный, из дорогой, кремовой бумаги. В левом верхнем углу элегантным шрифтом было вытеснено название, от которого у него когда-то перехватывало дыхание.