Принстонский университет. Время споткнулось и замерло. Весь шум мира — шелест дождя за окном, тяжелое дыхание — отступил, заглушенный бешеным стуком сердца в ушах. Атлас забыл. Он вычеркнул это из головы, как вычеркнул все, что не вело к помощи брату. Атлас взял конверт. Рука дрогнула от неожиданного веса. Слишком тонкий, — пронеслось в голове обжигающей молнией. Он знал приметы. Толстый конверт — добро пожаловать. Тонкий — соболезную.
Атлас с трудом разлепил конверт, пальцы стали непослушными, ватными. Он вытащил сложенный лист. Его глаза скользнули по тексту, выхватывая обрывки фраз, не веря, отказываясь складывать их в смысл.
«...рассмотрели Ваше заявление с большим интересом...», «...выдающиеся академические достижения...», «...к сожалению, не можем предложить место в основном потоке...» И вот она. Фраза. Та самая, что висела в воздухе все эти недели, определяя их существование. Теперь она была отлита в официальные чернила на белой бумаге. «...Ваше заявление было помещено в лист ожидания».
Атлас медленно поднял глаза на Мию. Она смотрела на него, стоя в дверном проеме, с осунувшимся, серым лицом. Она все поняла без слов. Ее взгляд был пустым и усталым, как будто это известие стало последней, ничтожной каплей, переполнившей чашу. Атлас не скомкал письмо. Не закричал. Не бросил его в стену. Он просто опустил руку, и тонкий лист выскользнул из его пальцев, беззвучно планируя на груду рекламных листовок и счетов за похороны.
Оно упало именно так, как и должно было — как еще один счет к оплате. Как еще один долг в мире, где все давно просрочено. Их будущее лежало на полу в прихожей, между счетом за электричество и купоном на скидку. Лист ожидания. Вежливый, красивый способ сказать «нет». Или, что было еще страшнее, — «подожди». Но они уже ждали. Ждали чуда. И это ожидание поглотило все остальное.
Миа молча вернулась к себе и оставила дверь открытой — приглашение, которое Атлас нехотя принял. Комната проваливалась во мрак, если не считать холодное сияние монитора, выхватывающее из тьмы ее лицо — застывшую маску с лихорадочным блеском в глазах.
— Ты вообще спала? — его голос сорвался на хрип, на последних остатках воздуха.
Он протянул сестре кружку с кофе. Миа не обернулась. Ее пальцы с тем же механическим, безучастным упрямством продолжали стучать по клавиатуре. Стук отдавался в висках Атласа глухой болью.
— Я поспать успею, — ее голос был плоским, выжженным дотла. — А Ашер, возможно, нет.
— Ну? — Атлас тяжело опустился на край ее кровати, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от усталости и бессилия.
Сестра наконец повернулась. Ее лицо было землистым полотном, а под глазами залегли синяки, похожие на финальные мазки на портрете саморазрушения. Но глаза... Глаза горели холодным огнем аналитического безумия. В них не было усталости — лишь ледяная ярость разума, загнанного в угол.
— Я свела все в единую конструкцию, — она указала на стену жестом следователя, представляющего неопровержимую улику. — Это не просто тоннели, Атти. Это гигантский часовой механизм. Водоотводящая система для ливневых стоков и регулятор приливов в порту. Инженеры прошлого... они были гениями. Безумными, но гениями. Они построили не убежище. Они построили ловушку.
— И что это нам дает? — выдавил он, с трудом вникая в смысл ее слов, не понимая, куда она клонит всей этой инженерной поэзией.
— Все, — ее голос стал резким, как лезвие. — Это лабиринт без выхода. Вернее, выходы есть, но они — гигантские затворы, которые открываются и закрываются в зависимости от уровня воды. Идиллическая картина «Копей царя Соломона» — это ловушка. Золото, если оно там и было, могло храниться только в сухих секциях, но добраться до них... — она провела рукой по схеме, ее палец скользнул по извилистым линиям, — можно только в день максимального отлива. Когда вода отступает, обнажая нижние уровни. Как в сифоне.
Она замолчала, вгоняя в него эту истину, как гвоздь. Ее взгляд был тяжелым и неумолимым.
— Идти туда можно было только в полнолуние. Когда гравитация работает на тебя. То есть — вчера.