В комнате повисла тишина, более громкая, чем любой грохот. Они опоздали. Не на день. Они опоздали на целый лунный цикл. Их надежда, за которую они чуть не заплатили жизнями, оказалась миражом, ушедшим вместе с отступившей водой. Осталась только карта-призрак на стене и тридцать дней бесполезного ожидания. Тридцать дней, которых у Ашера могло и не быть.
Осознание ошибки, горькой и беспощадной, вогнало их в состояние лихорадочной, почти истерической активности. Атлас и Миа стали похожи на двух муравьев, пытающихся остановить катящийся с горы гранитный валун голыми руками. Они метались по Нордсайду, объезжая все известные им точки Ашера — заброшенные гаражи, подпольные бары, где тусовались «Псы», даже рискнули сунуться к Дэдди на склад, в самое логово льва. Они рыскали в подполье его мира, пытаясь нащупать ускользающий призрак брата в этих полумрачных, пропахших пивом и порохом закоулках.
Везде их встречал один и тот же безразличный ответ. Каменные лица, короткие, отрывистые покачивания головой. Фразы, отточенные до автоматизма:
— Кельта не видели.
— Он в отъезде.
— Не появлялся.
Ашер растворился в подполье Нордсайда, как вода в сухом песке — бесшумно и без следа. Оставалась одна тощая, соломинка надежды, хрупкая, как стекло: а что, если Романо, готовя его к большой работе, держал взаперти на одной из конспиративных квартир? Не выпустил же он его в эти затопляемые катакомбы в самый момент апокалипсиса?
Попытки Мии достучаться через свои старые, полузабытые каналы — телефонные номера, мессенджеры — упирались в глухую, бетонную стену. Ашер либо не брал трубку, либо его телефон был мертв, выключен наглухо. Их отсекли. Отрезали от информации, как отрезают гангренозную конечность — без анестезии.
К Джулии, жене Ашера, они даже не подумали соваться. Не из страха. Из какой-то кривой, уродливой жалости, на которую еще были способны. Не их дело становиться теми самыми гонцами, что являются на порог с душой, набитой дурными вестями и пустыми руками. Пусть уж эта участь ляжет на Дэдди или на холодное, официальное лицо копа. У них не было права приносить в ее дом одну лишь горькую правду, не предложив взамен спасения.
Их валун катился вниз, а они оставались у подножия с протянутыми руками, чувствуя на коже смертельный, ледяной ветер. Вечер вновь затянул город в мокрые, холодные объятия. Они стояли под ледяными струями, уставившись на ворота старого лодочного ангара — последней точки на их карте отчаяния, последнего пристанища «Бешеных Псов».
Ворота не просто не поддавались. Они встали намертво. Заварены толстыми швами ржавого металла, которые кричали о молотке и сварочном аппарате, о финальном, бесповоротном решении. За ними угадывался лишь пустой, темный провал и запах затхлой воды. Место не просто опустело. Оно было выпотрошено, убито и брошено гнить под дождем.
— Он ушел.
Голос Мии был плоским, безжизненным. Вода стекала с кромки ее капюшона ровными, холодными ручьями, словно слезы, которые она либо не могла, либо уже не позволяла себе проливать.
— Мы опоздали.
И в этот миг в животе Атласа упала гиря — свинцовая, тяжелая, выворачивающая все нутро. Она прожгла холодом насквозь, пригвоздив его к месту. Это был не просто вес осознания. Это был физический груз поражения, впивающийся в землю, как якорь. Они обошли весь свой адский круг и вернулись к началу, к запертой двери, за которой была лишь пустота. Их погоня окончилась. Не провалом. Ничем. Тишиной, прерываемой лишь монотонным стуком дождя по ржавому железу, отбивающему похоронный марш по их последней надежде.
Дождь в Нордэме был не стихией, а соучастником. Он не очищал, а размазывал грехи города по асфальту, превращая их в грязные, отблескивающие лужи. В этом водяном мареве, под бесконечное шуршание, две промокших до нитки фигуры пробирались к отчему дому. Атлас чувствовал, как на шее раскаляется чужой металл — два жетона тянули его ко дну с силой многотонного якоря. Уже у самого крыльца — жалкого островка родной обители, в переулке шевельнулась тень и пошла на них.
Она отделилась от мокрой тьмы не резко, а словно вытекла из нее. Свет фонаря на мгновение выхватил матовый блеск заклепок на черной коже и рукоять «Кольта», торчащую из-за ремня, — деталь, кричащую о серьезных намерениях.
— Где вас носит, малые? — голос прозвучал хрипло, пропахшим виски и бессонными ночами, но от этого не менее знакомым.