Дэдди. Он накинул непромокаемую куртку, но под ней болталась та самая промокшая фланелевая рубашка, в которой он когда-то учил Атласа менять прокладку в карбюраторе. В этом состоял весь страшный театр: Дэдди являлся не как бандит, а как уставший дядька, пришедший по-соседски. Его лицо, грубое и испещренное морщинами, как кусок сланца трещинами, подсвечивалось тусклым желтым светом из окон первых этажей. И на этом лице, вместо привычной угрюмой маски, читалась неподдельная, почти отеческая озабоченность.
— Черт возьми, промокли как мышата, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую нежность. — Давайте внутрь, простудитесь еще.
Крестный. Человек, который когда-то показывал Мие, как завязывать шнурки бантиком, а Атласу — как правильно бить с левой, чтобы противник не ждал. И сейчас он вел себя именно так — как тот самый Дэдди из детства. Слишком короткого, как и у всех в Нордсайде.
В прихожей пахло сыростью и старым супом — запах их жизни: бедной и предсказуемой. Дэдди, не снимая тяжелых ботинок, лишь стряхнул с них воду на половик, оставив грязные брызги на протоптанном линолеуме. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по полу, утверждая его присутствие. Он прошел на кухню и тяжело опустился на стул — тот самый, с протертым сиденьем и шатающейся ножкой, что стоял напротив окна и помнил еще их отца. Он положил ладони на стол, и знакомый скрип дерева под его весом прозвучал с ноткой ностальгии в разговоре, которого они так боялись.
— Ну что, — начал он, поставив локти на стол и сложив руки перед собой. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, скользнул от Атласа к Мие и обратно. — Кто начнет? Или мне самому?
Он не ждал ответа, переведя дух и сделав вид, что меняет тему. Его движение к плите виделось обыденным.
— Шарлотта на смене? — голос прозвучал приглушенно, пока он крутил конфорку.
Оранжевый огонек с шипением разжегся под закопченным чайником. Слишком нормально. Слишком по-домашнему. Слишком наигранно.
— Да, — коротко бросила Миа, снимая мокрую куртку, будто это могло скрыть ее дрожь.
— Эх... — Дэдди снова вздохнул, уже театрально, откинувшись на спинку стула. Его массивное тело заполнило собой всю крохотную кухню, от стены до стены. — Я, ребят, волнуюсь... О вас.
Атлас почувствовал, как у него внутри медленно и неотвратимо сжимается ком. Представление началось.
— Есть повод? — его собственный голос прозвучал чужим и натянутым.
— Ашер. — Имя упало между ними не как выстрел, а как гильотина, разом обрубившая все ниточки светской беседы. Дэдди смотрел на них, не мигая, и его взгляд стал пристальным, сканирующим, выискивающим малейшую трещину. — Этот полуволчонок мне как брат мне. Значит и вы... вы мне как родные. И сейчас, — он сделал паузу, давая словам нависнуть в воздухе, — над городом сгущаются тучи, ребят. Очень нехорошие.
Он разлил кипяток по трем замызганным кружкам, не глядя, будто его руки жили отдельной жизнью.
— Ко мне люди Романо приходили, — сказал он, и слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. — Вежливые, в костюмах. Дорогих. Спросили, не связывался ли Кельт. С кем угодно. Особенно... с семьей.
Атлас молчал, чувствуя, как за его спиной замирает Миа, словно мышь под взглядом удава.
— Мы же говорили, Дэдди. Мы не знаем, где он, — голос Атласа прозвучал хрипло, он изо всех сил старался выровнять дыхание.
— Я-то вам верю, дети, — Дэдди поднес кружку к губам, но так и не отпил. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, впились в Атласа. — Но Романо... у него вера дырявая. Он старомодный. Считает, что правду нужно добывать. Выковыривать. Из-под ногтей, если понадобится.
Он поставил кружку на стол с тихим, но отчетливым стуком. Звон дешевой керамики прозвучал слишком громко в царившей тишине.
— Они хотят с вами поговорить. Лично.
Воздух в кухне стал густым, как патока, и таким же липким. Дышать стало тяжело.
— Но мы не хотим, — писк Мии тонкий, как паутина, и такой же беззащитный.
— Я знаю, детка, знаю, — Дэдди вздохнул с такой напускной, театральной скорбью, что у Атласа в животе похолодело. — Но, видишь ли, в чем штука... У меня сейчас два варианта. — Он откинулся на спинку стула, и его тень на стене стала огромной и уродливой. — Первый — уговорить вас двух умных, но упрямых детей поехать со мной. Тихо, мирно. Как к крестному в гости. Я буду там, ни одна мушка на вас не сядет. Поговорите — и поедете домой.