И тут же, как эхо их приземления, сзади донеслось: сначала — грубая, захлебывающаяся ругань, а следом — оглушительные, бесполезные хлопки выстрелов в сырое небо. Предупредительные. «Бешеным Псам» с их грузной силой и тяжелыми ботинками никогда не сравниться с этой обретенной в отчаянии грацией. Тяжелые вооруженные быки против двух подростков, ставших двумя тенями, уже ускользавшими в грозовом мраке.
Пастор
Так началась погоня — нестройным грохотом ботинок по железу и яростным рёвом моторов на улице внизу. Атлас и Миа скользили по скатам крыш, как две фурии, рожденные самой бурей. Каждая выступающая труба становилась опорой, каждая пожарная лестница — мимолетным мостом через бездну. Они почти не касались поверхностей — лишь отталкивались, летели, находили следующую точку опоры.
Спуск в переулок на Миллер Стрит походил на нырок в зловонную стоячую воду. Воздух, густой от вони гниющих отбросов и кислого пива, ударил в ноздри. Горы мусорных баков стояли как неприступные баррикады. Атлас, не сбавляя бешеного ритма, взял низкий забор с ходу, одним плавным движением. Миа — сделала то же самое, но с акробатической легкостью, оттолкнувшись ладонью от шершавой стены, словно ее тело и не ведало силы тяжести.
Их преследователи ввалились в переулок, словно лавина. Мощные, грузные, они не перепрыгивали преграды, а ломились сквозь них, с грохотом опрокидывая баки. Хриплые крики, полные бессильной злости, отражались от кирпичных стен узкого каменного ущелья, умножаясь и создавая ощущение ловушки. Но пока это было лишь эхо, отстававшее от двух силуэтов, таявших в лабиринте задворок Нордсайда.
Они нырнули под грузовик, и ржавое днище скребнуло по их спинам, оставляя на одежде полосы грязи. Вынырнув с другой стороны, они врезались в самую гущу ночного рынка. Пока охранники с истошными криками расталкивали орущую толпу, Атлас и Миа уже продирались сквозь прилавки и запрыгивали на рифлёные навесы ларьков, вызывая каскад ругани и звон падающих товаров.
Все виделось привычным: свист воздуха в горле, жжение в мышцах. Выстрелы за спиной сливались с грохотом поезда на эстакаде в дикую симфонию хаоса. Атлас чувствовал, как горят легкие, а ноги наливаются мертвенным свинцом. Каждый вдох резал грудь. Но останавливаться — значит умереть. Эта мысль билась в такт бешено колотившемуся сердцу.
Они свернули в очередную подворотню, надеясь выиграть ярд-другой, и оказались в слепом, заваленном хламом тупике. Сзади нарастал гул погони. Отчаяние, холодное и липкое, сжало горло Атласа. И тут, в конце этой грязной аллеи, за зубчатым краем крыш, он увидел ее.
Церковь Святого Игнатия. Мрачное неоготическое сооружение из почерневшего от копоти и времени камня. Шпили, словно обглоданные кости, впивались в брюхо низкого неба, а высокие стрельчатые окна смотрели на трущобы Нордсайда слепыми глазами. Она казалась вросшей в грязь, частью этого пейзажа отчаяния. И в этом была их надежда — один из витражей в нижней части зиял черной дырой, его стекла были выбиты.
— Туда! — крикнул Атлас сестре, хватая ее за руку.
Мысль острой занозой вонзилась в сознание, пока они неслись по темным переулкам: от Дэдди не спрячешься. Не в Нордсайде. Этот человек учил его ориентироваться в этом лабиринте, показывал, где можно свернуть, а где — тупик. Они пытались укрыться от собственного крестного, от человека, который знал каждый их шаг, каждую детскую тайну. Глупо, как пытаться убежать от собственной тени.
И потому Церковь Святого Игнатия, внезапно возникшая в конце тупика, показалась ему не просто укрытием, а знаком. Ироничным и страшным. Последним прибежищем, куда не ступала нога Дэдди даже в его самые темные времена. Дом Божий, вросший в самое сердце ада.
Они ринулись напролом, сбивая с ног орущего бродячего кота, и через разбитое окно, обдирая кожу об острые, как бритва, осколки стекла, вкатились в кромешную тьму. Резкий переход от воя сирен и криков погони к гробовой тишине оглушил. Воздух ударил в ноздри — густая смесь ладана, сырости и вековой пыли, запах, который казался воплощением самого этого места: вечным покоем, который не способны нарушить сиюминутные бури. Свет уличных фонарей пробивался сквозь грязные витражи, окрашивая мрак в призрачные синие и багровые пятна, ложившиеся на каменные плиты пола.
Атлас и Миа рухнули на пол, забившись в узкое пространство между массивной скамьей и стеной, отчаянно пытаясь заглушить свистящую, предательскую одышку. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесется под сводами. И это эхо тут же нашло отклик.