Он перевел взгляд на запертые дубовые двери, откуда сквозь толстую древесину доносились приглушенные, но яростные крики.
— Прячетесь в исповедальне, как самые отпетые грешники, — он медленно покачал головой, и его взгляд, прежде смягченный узнаванием, снова стал пронзительным, требовавшим ответа. — Что случилось, дети мои?
Снова этот вопрос. Кинжал, что вонзался в них медленно и беспощадно. Атлас опустил голову, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Миа инстинктивно обхватила себя за плечи, ее взгляд, полный муки, утонул в трещинах между каменными плитами пола. Молчание снова сомкнулось над ними — и крепость, и проклятие, выстроенное за время лжи. Они стояли, безмолвные и беспомощные, не в силах издать ни звука, обнажить свою рану даже перед человеком, в чьих глазах читалась не злоба, а тяжелая, пророческая печаль.
Массивные дубовые двери церкви с грохотом распахнулись, ударившись о стены. На пороге, залитый дождем и яростью, залитый мраком и бешенством, стоял Дэдди. Его грудь вздымалась, лицо перекосило гримасой, в которой дикий гнев боролся с чем-то искаженным и болезненным.
— Вот так, значит?! — вопль грохотом прокатился под священными сводами, сметая последние остатки благоговейной тишины. — Уроки не впрок? Кое-кому пора вспомнить, кто здесь старший!
Он яростно зашагал вперед, весь — воплощение уличной грозы, ворвавшейся в святилище. Взгляд, словно раскаленный докрасна штырь, был направлен прямо на Атласа и Мию, пригвоздив их к месту. Но его путь внезапно преградила высокая, неподвижная фигура, ставшая живым щитом.
Кросс не шевельнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он лишь плавно, почти церемонно, поднял обрез. Теперь срезы стволов смотрели прямо в грудь Дэдди, очерчивая последний рубеж, который тому не переступить.
— Ты забыл, где находишься, Теодор О’Мэлли, — голос Кросса не повысился ни на децибел, но в нем зазвучала сталь, закаленная в горниле улиц. Он произнес имя, которое Дэдди, казалось, похоронил много лет назад вместе с той жизнью, где он был просто белым парнем из ирландского квартала, а не ворчащим предводителем Бешеных Псов.
Дэдди замер. Ярость, еще секунду назад кипящая, наткнулась на абсолютную, непоколебимую твердыню. Он с немой ненавистью посмотрел на срезы обреза, черные и круглые, как глаза змеи, потом — на невозмутимое, будто высеченное из черного дерева, лицо Роберта Кросса.
— Это не твое дело, пастор, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало нечто помимо ярости — напряжение. — Отдай мне детей. Они мои.
— В моем доме, — возразил Кросс, и обрез в его руках оставался неподвижным, продолжением его воли, — все — мое дело. И они сейчас под моей опекой.
Едва заметно, словно из самих теней, за колоннами и в проемах боковых приделов появились фигуры. Семеро. Темнокожие крепки парни из самого сердца Нордсайда. Все — с оружием, которое держали не как бандиты, а как инструмент, знакомый до мозолей. Дробовики, пистолеты, у одного — помповое ружье с прикладом, обмотанным изолентой. Они вышли бесшумно, заняв позиции полукругом — живой, непроницаемый барьер.
Сыновья преподобного Кросса. От мала — Дэмаркус, в прошлом году только закончивший школу, но уже с твердым, как у отца, взглядом, — до велика — Двейна и Дерека, близнецов, что учились в одном классе с Ашером и чьи лица на мгновение смягчились, встретившись с взглядом Атласа и Мии.
Воздух в церкви наэлектризовался до предела, запах мокрой кожи и пороха смешался с ладаном. «Бешеные Псы», пяток белых парней в промокших косухах, инстинктивно сбились в кучку, обнажив стволы. Но они попали в ловушку. В каменном мешке, где их окружали семь пар холодных, спокойных глаз и безжалостные дула, смотревшие на них без злобы, но и без малейшей жалости.
Картина виделась до горького ироничной: в самом сердце Нордсайда, под почерневшими сводами церкви Святого Игнатия, двое перепуганных белых подростков стояли за спиной темнокожего пастора, которого прикрывали семеро его вооруженных сыновей. А против них — их же «свои». Белые парни с тех же улиц, которые пришли их забрать, чтобы, вероятно, сдать в руки еще более страшной судьбы.
— Нарываешься, пастор? — прошипел Дэдди, но без прежней, всесокрушающей уверенности. Он видел расклад.