— Опомнись, Теодор, — спокойно, будто обсуждая погоду, ответил Кросс. — Иногда мир можно купить только сталью. Ты и твои парни развернетесь и уйдете. Сейчас. Живыми. Или твоя мать, благочестивая Мэри О’Мэлли, будет заказывать по тебе панихиду. Прямо в этой церкви.
Дэдди смерил пастора взглядом, полным немой, беспомощной ненависти, скользнул глазами по Атласу и Мие, прижавшимся друг к другу за широкой, непробиваемой спиной преподобного, как два испуганных птенца. Затем взгляд упал на сыновей Кросса, чье молчаливое, незыблемое присутствие красноречивее любых угроз. Очевидно, позиция — безнадежно проигрышная. Ни одна из сторон не выйдет без потер, но двойняшки Эвансы явно того не стоили.
— Они твои. Сегодня, — Дэдди отступил на шаг. — Но ты не сможешь прятать их здесь вечно.
— Здесь, это где? — утробно засмеялся Кросс, и ствол обреза опустился, но не в знак слабости, а как жест окончательной победы. — В Нордсайде? — Пастор медленно обвел взглядом церковь — оплот своего покровительства. — Оглянись, О'Мэлли. Улицы, которые ты когда-то считал своими, уже давно говорят на другом языке. А вот мы... — Он чуть кивнул за спину, в сторону сыновей, и в его голосе впервые прозвучала непреложная истина. — Мы здесь не гости. И эти ребята, — его взгляд на секунду остановился на Атласе и Мие, — теперь часть этого. Куда большую, чем тебе кажется.
Дэдди повернулся и, не сказав больше ни слова, грубым жестом, будто отсекая невидимую веревку, приказал своим отступать. «Бешеные», бормоча сдавленные проклятия, попятились к выходу, поглощенные мраком и все тем же бесконечным дождем.
Тяжелые дубовые двери с глухим стуком захлопнулись, в церкви воцарилась тишина — звонкая, хрупкая, как после прошедшей грозы. Атлас выдохнул, только сейчас осознав, что все это время его легкие словно сковало тисками. Он и сестра в безопасности. Пока. Благодаря человеку, которого они знали лишь по скучным воскресным проповедям о заблудших овцах, и его сыновьям, у которых не было ни единой причины вступаться за них. Кроме одной-единственной, самой невероятной в Нордсайде — потому что это «по-нашему».
Когда грохот шагов за дверью окончательно затих, и лишь монотонный шум ливня за окном остался единственным фоном, преподобный Кросс медленно, с трудом разгибая спину, повернулся к Атласу и Мие.
— Моя покойная мама говаривала: «Не доверяй белым, Роберт». Пока болезнь не забрала ее голос.
— И нигде не обосралась, — хрипло, сжимая кулаки, выдавила Миа и скупо сплюнула на пол, словно пытаясь выплюнуть горечь от происходящего.
— Ты в Доме Божьем, Артур младший, — тихо, но твердо ответил Кросс, — где мы недавно хоронили твоего отца. Где твое почтение. — Он тяжело вздохнул, и его плечи на мгновение сгорбились под тяжестью не только лет, но и знаний. — Но в целом… Верно. Горькая это правда. И сегодня она стоила мне немалого мира в душе.
Младшие Кроссы разбрелись, растворившись в сумраке храма так же бесшумно, как и появились, оставив их наедине с пастором. Кросс подошел ближе. Его взгляд был не осуждающим, а отягощенным знанием, которое приходит после тысяч выслушанных исповедей и пережитых чужих трагедий.
— Ну вот, — тихо сказал он, и его голос стал отчётливее в наступившей тишине. — Они ушли. Теперь скажите мне, дети. Что за омут вас затянул?
Миа потупила взгляд, снова уходя в немую крепость, возводя стены выше. Но Атлас... Атлас чувствовал, как та самая каменная стена, что держала его все эти недели, с треском рушится. Давление стало невыносимым. Вид Дэдди — их крестного, почти отца — готового сдать их палачам, стал последней каплей. Ком правды, горячий, шершавый и невероятно горький, подступил к горлу, мешая дышать.
Он поднял на Кросса взгляд, и в его глазах плескалась такая бездонная боль и такой всепоглощающий стыд, что пастор невольно смягчился, и в его строгих чертах проступило сострадание.
— Я... хочу покаяться, святой отец... — голос Атласа сорвался на шепот, став хриплым и беззащитным. Он сделал шаг вперед, его руки предательски дрожали. — Потому что я согрешил.
Кросс внимательно посмотрел на него, затем медленно кивнул. Он не стал вести его обратно в исповедальню. Это была не та исповедь, что требует темноты и решетки. Это был надрыв души, крик, который нужно было излить прямо здесь, под сенью темных, всевидящих сводов.
— Оставь нас, Артур младший, — вежливо попросил Кросс, чтобы сестра сохранила таинство исповеди.