Миа, недовольно выдохнув, с оскорблённым видом поджала губы и отступила в тень под каменными сводами. Атлас стоял, не в силах пошевелиться, пока она не растворилась в полумраке. Он знал — сестра поплелась искать Демаркуса, чтобы покурить и обменяться сплетнями. Белая Мэймэй Форманов везде умела казаться своей. Чему город ее научил, так это приспосабливаться. Атласу это давалось через силу. Он все еще сопротивлялся, будто фурия, отторгавшая свое предназначение и надевшаяся вырваться отсюда.
— Говори, сын мой, — голос пастора стал глубже, проникновеннее, превратившись в мягкое эхо под каменными арками. — Дом Отца твоего открыт для кающегося сердца.
И Атлас выдохнул свою исповедь, короткую и страшную, от которой содрогнулась бы любая душа:
— Это все я, — прошептал он, и слова обжигали губы. — Я убил Артура. — Он закрыл глаза, не в силах смотреть на реакцию пастора, на лицо сестры. — А теперь... теперь и Ашера… кажется…
Рядом послышался короткий, усталый вдох — звук, слишком знакомый человеку, который провел всю жизнь в Нордсайде. Здесь подобные признания стали частью ландшафта, как граффити на стенах.
Атлас заговорил. Сначала с трудом, слова прилипали к нёбу. Потом быстрее, торопясь выплеснуть яд, пока хватит духа, почти захлебываясь горькими подробностями. Он говорил о пропаже Ашера, о том, что они знали — знали! — куда и зачем он пошел. О золоте Романо, о проклятых катакомбах, пожирающих людей. Он каялся в лжи их матери, в том, как ежедневно видел в ее глазах тень надежды и предавал ее снова и снова, как они хоронили брата заживо в тюрьме собственного молчания. Он выложил на алтарь этой ночи все: жетоны-ключи, парализующий страх, Дэдди, который был им вторым отцом, а теперь стал надзирателем у ворот их ада.
— Мы не сказали матери, — выдавил он, и это походило на предсмертный хрип Артура.
Горячие, наконец прорвавшиеся слезы потекли по его щекам, смывая дорожки в грязи и смешиваясь с горькой влагой дождя.
— Но надежды нет.
Он стоял, сгорбившись, опустошенный и абсолютно беззащитный, впервые за долгие недели позволив кому-то увидеть всю вывернутую наизнанку боль.
Преподобный Кросс выслушал, не проронив ни слова, приняв в себя этот поток отчаяния. Когда Атлас замолчал, окончательно иссякнув, пастор тяжело, откуда-то из самой глубины души, вздохнул.
— Господь видит твое сердце, Атлас, — сказал он мягко, и в его голосе не было и тени осуждения. — И видит, что твой грех рожден не из злобы, а из любви. Горькой, отчаянной, но любви.
Пастор положил свою тяжелую, жилистую и на удивление теплую руку на сведенное судорогой плечо Атласа.
— Ты взвалил на себя ношу, непосильную для юных плеч. Но теперь, слышишь? Теперь ты не один.
Пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь мерным стуком дождя о витражи.
— Что до твоего отца… — Кросс снова вздохнул, и этот звук был полон скорби целого района. — Ты избавил Артура от мучений. Это был акт милосердия, сколько бы ни твердили обратно священники из богатых приходов. — Он пристально посмотрел на Атласа, и в его глазах читалась не проповедь, а суровая уличная правда. — Но Ашер… Скажи мне, дитя, ты все еще уверен, что его не найти?
Атлас почувствовал, как в знакомых словах пастора зазвучал иной, жесткий смысл. Он слышал, как в этом человеке заговорил сам дух Нордсайда — не смиренный и прощающий, а выживающий любой ценой. Найти тело. Не для того, чтобы предать земле и поставить гранитный обелиск. Не будущего для успокоения матери и безутешной Джулии. А чтобы найти то, что он, возможно, унес с собой. Или чтобы доказать, что больше не представляет угрозы. Для спасения всех, в ком текла кровь Эвансов.
И тут до него дошло, как обухом по голове. Дэдди прав. Сегодня у порога стояли Бешеные Псы. Завтра явятся люди Романо. И они не станут стучаться. Нужно найти Ашера. Живым или мертвым. Иначе могилу Артура Эванса придется спешно расширять, чтобы хватило места на всех. На каждого, кто нес в себе частичку кельтской крови.
Живым или мертвым
Время после исчезновения Ашера потеряло форму. Оно растянулось в тягучую, серую массу, липкую и безвкусную. Недели сползли в месяц, и в доме Эвансов, и без того небогатом на радость, поселился новый призрак — тихий, бесплотный дух безнадежности. Он был куда страшнее прежних, потому что не скрипел половицами, а просто висел в воздухе, вытесняя кислород.