Атлас существовал на автопилоте. Сервис — дом — снова сервис. Гайковерт в руках становился продолжением тела, откручивая гайки с той же бездушной эффективностью, с какой его сознание брело по бесконечным тоннелям, пытаясь докричаться до эха брата. Он почти разучился говорить, обходясь мычанием и кивками. На шее висели два жетона — самая настоящая пытка. Металл прожигал кожу, как клеймо. Они сделали все, что могли. Оказалось, всего этого недостаточно. В этой простой арифметике заключалась вся горькая правда их жизни.
Первой не выдержала Джулия. Ее звонки, сперва робкие и вопрошающие, к концу месяца превратились в протяжный, истеричный вой загнанного зверя. Атлас подносил телефон к уху, сжимая трубку так, что костяшки пальцев белели, и говорил ровным, вымершим голосом, из которого ушла вся жизнь:
— Он не на связи, Джулс. Как появится — перезвонит.
Ложь обжигала губы, как спирт на свежей ране. Миа, застыв в дверном проеме, лишь молча качала головой, сглатывая комок правды, который мог бы добить невестку. Они-то знали: «появится» — это уже не про звонок. Это про стерильный холод морга и опознание.
Потом догадалась мать. Шарлотта не плакала. Слезы требовали сил, а их не осталось. Она просто тихо угасала, как когда-то их отец, перемещаясь между кухней и спальней по заученному, бессмысленному маршруту. Дом стал полуразрушенной крепостью, где каждый предмет напоминал о павшем гарнизоне. Тишина застыла, стала твердой и звонкой, как лед на луже, и любое слово било по ней, но не могло разбить.
Одним вечером, пока младшие возились на крохотной кухне, Шарлотта сидела на продавленном диване, уже готовая к ночной смене, и сжимала в узловатых пальцах связку ключей.
— Джулия приходила, — выстрелила мать и бросила на стол ключи от «Импалы» — единственную нить, связывавшую ее со старшим сыном. Значит, Джулия Форман переступила через гордость, и сама пришла к свекрови.
Младшие замерли. Взгляд Шарлотты, выжженный ночными сменами и вечным страхом, метался между Атласом и Мией, выискивая слабину, брешь в их каменной стойкости.
— Я не дура, — прошептала она, и тишина впитала эти слова, превратив в окончательный приговор. — Если знаете что-то… Говорите. Не заставляйте меня хоронить сына дважды. Сначала в мыслях… а потом по-настоящему.
Атлас уставился в трещину на линолеуме, чувствуя, как по его щекам ползет липкий, раскаленный жар стыда. Миа, обхватив себя за плечи так крепко, что, казалось, кости вот-вот хрустнут, смотрела в стену, видя там не обои, а ту самую ночь, ржавые ворота ангара и клятву, данную в кромешной тьме. Их молчание стало крепостью, которую они строили сообща, и камерой пыток, где каждый томился в одиночестве, не смея выпустить на волю чудовищную правду, которую они пытались этим молчанием удержать.
— Он свяжется, мам, — выдавил наконец Атлас, и слова прозвучали фальшиво и пусто, как звон монеты по асфальту. — Большие дела у него.
Шарлотта смотрела на них еще долгую минуту. Ее лицо не дрогнуло, ни одна морщинка не исказилась, но в глазах погас последний огонек, уступив место мертвенной ясности. Ее дети врали ей. Не по-детски, не из страха перед наказанием, а по-взрослому, отчаянно и плохо. И от этой лжи, тяжелой и липкой, как смола, было больнее, чем от самого факта исчезновения Ашера. С молчаливым пониманием мать вышла за дверь.
Шарлотта Вулф была выкована из стали и нужды, но у всего есть предел. Сначала муж. Потом — Ашер. Они уже хоронили его однажды. Сообщение о том, что его F-16 разбился в сирийской пустыне, стало для их дома землетрясением, сравнявшим с землей все надежды. Атлас до сих пор помнил, как мать не плакала, а завывала — низко, по-звериному, словно из нее вырывали кусок плоти. Атлас помнил пустоту в глазах матери, которая казалась страшнее любой смерти. Они прожили с этой пустотой неделю, пока не раздался звонок, и на том конце провода не прозвучал хриплый, но живой голос брата. Он вернулся. Не весь. С контузией, с тисками в голове, которые уже никогда не разожмутся, с навсегда потерянным небом. Но он дышал. Он был жив. Тогда.
Их мир снова накрыла та же самая, знакомая до тошноты тень. Старый кошмар, дремавший в углу, приподнялся, обнажив клыки. Сказать матери, что Ашер снова в беде? Что на этот раз не будет ни звонка, ни сирийского чуда? Они боялись, что этот удар добьет ее. Особенно — эта подвешенность, когда нельзя ни оплакать, ни отрицать. Неопределенность разъедала изнутри, как кислота, не давая ни надежды, ни покоя. Они взвалили на себя эту ношу, и с каждым днем она вдавливала их глубже в грязь отчаяния, в болото молчания, из которого, казалось, уже не выбраться.