Они молчали. Слова были лишними и опасными, они ранили бы и без того израненное пространство между ними. Взгляд, брошенный через стол над остывающей похлебкой, жест, полный сломленной усталости — этого хватало. Они стали сообщниками в этом тихом заговоре. Заложниками чудовищной дилеммы, где любой выбор вел в ад. Правда могла убить мать. Они несли этот груз вдвоем, зная, что каждый день лжи — еще одна капля яда в их собственную душу. Но это был еще один день, когда Шарлотта дышала, ходила на работу. Они выбрали быть палачами собственной совести, лишь бы не стать могильщиками ее рассудка.
— Мать имеет право знать. И Джулия. — Слова Мии повисли в спертом воздухе комнаты, как дым после выстрела.
Атлас, стоявший у окна и смотревший на унылую гримасу их улицы, резко обернулся. Его лицо исказила гримаса — смесь отчаяния, усталости и обреченной ярости.
— Дай мне его жетоны. Те, что он оставил тебе, — ее рука, тонкая и жилистая, протянулась к нему ладонью вверх. Требовательно и без тени сомнения.
Атлас отшатнулся, будто от пощечины. В его глазах вспыхнула мгновенная, ранимая гордость. Он прочитал в ее жесте вызов, сомнение в его праве занять место Ашера, стать новым «Кельтом».
— Думаешь, я не справлюсь? — его голос прозвучал хрипло и оскорбленно. — Думаешь, не потяну?
Но Миа смотрела на него не отводя взгляда, и он вдруг узнал этот взгляд. Тот самый, холодный и аналитический, что видел в библиотеке Ларссонов. Взгляд, рассекающий реальность на составляющие.
— Он просил отдать их Джулии, когда придет время, — напомнила она, и каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Может, время пришло?
Сжав челюсти до хруста, чувствуя, как по жилам разливается жгучий стыд за свою вспышку, Атлас сдернул с шеи засеребрившийся шнурок с двумя жетонами и швырнул их сестре. Металл звякнул о ее ладонь, холодный и безразличный.
Миа поднесла их к свету тусклой лампы, от которой падала желтая, больная тень. Ее пальцы, тонкие и чуткие, скользнули по холодной поверхности, изучая каждую насечку. И вдруг ее поза, вся ее фигура, изменилась. Она выпрямилась, взгляд стал острым, цепким.
— Атлас, — ее голос прозвучал тихо, но с новой, стальной нотой. — Это не его жетоны. Подделка. Хорошая, но подделка.
— Что? — Он непонимающе уставился на нее, мозг отказывался переваривать информацию.
— Номер, — она протянула ему один из жетонов, тыча пальцем в выбитую последовательность цифр, вдавленных в металл. — Это не номер Ашера и группа крови не та.
Она подняла на него взгляд, и в ее глазах горело леденящее душу осознание, смешанное с диким, едва зарождающимся азартом.
— Я знаю этот номер. Это… похоже на номер бокса. На одном из складов в порту. Такие используют те ребята, у которых я… фасую.
Воздух в комнате сгустился, стал вязким и тяжелым, как будто его можно было резать ножом. Жетоны, которые они считали прощальным даром, последним напутствием брата, оказались чем-то иным. Не сентиментальной реликвией, а холодным, расчетливым ключом. Возможно, тем самым ключом, который они искали, пока рыскали в потемках.
Атлас уставился на жетоны, лежащие на ладони Мии, будто впервые видел их в жизни.
— Ладно, допустим, это номер бокса, — его голос звучал хрипло, горло пересохло. — И что? У нас что, есть к нему ключ?
Они оба замолчали, как по команде. В гробовой тишине комнаты их взгляды синхронно скользнули по потертой поверхности дивана, к одинокому металлическому предмету, оставленному матерью. К ключу от «Импалы». Тот самый, что она сжимала в руке всего минуту назад, как последнюю нить.
Атлас медленно, почти нехотя, протянул руку и поднял его. Он перевернул ключ, и его пальцы, знающие на ощупь каждый изгиб автомобильного замка старой «Импалы», замерли. Он провел подушечкой большого пальца по бородке, изучил непривычную, слишком сложную форму.
— Это не ключ от «Импалы», — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и леденящим душу пониманием. — Слишком сложная фрезеровка. Это… похоже на ключ от навесного замка. Мощного. Сквозного.