Рядом с распечатками тоннелей, словно подношение духам места, лежал другой лист, испещренный именами и датами — инженеры-призраки, давно обратившиеся в прах. Строители этой подземной преисподней, чьи кости, возможно, и стали ее последними несущими балками.
И в центре этого шторма, подчиненный единственному ритму, палец Мии с механическим, доводящим до исступления стуком долбил по кнопке принтера. Техника, хрипя и захлебываясь, изрыгала новые порции бумаги, как умирающий, выплевывающий клочья легких. Она выхватывала свежий, еще теплый лист и, не глядя, с размаху шлепала его на стену, подкрепляя полоской скотча с резким, липким звуком.
Карта росла. Не складывалась, а именно росла, как злокачественная опухоль, пожирая последние островки свободного пространства и остатки здравомыслия. И с каждым новым фрагментом, прилепленным к этой стене отчаяния, картина, рождающаяся из хаоса, становилась все более цельной, законченной и оттого — невыносимо пугающей. Она не вела к спасению. Она вела куда-то вглубь. И они были готовы последовать за ней.
— Я составила список, — ее голос был ровным и безжалостным, как удар скальпеля, вскрывающего нарыв. Она развернула ноутбук. На экране — бесконечные столбцы имен, дат рождения и смерти. Десятки фамилий. — Всех, кого удалось найти. Прорабы, инженеры, простые рабочие. Те, кто строил.
Атлас пробежался глазами по строчкам, и желудок его сжался в холодный комок. У большинства, в графе «причина смерти», стояли сухие, выверенные, как диагноз палача, формулировки: рак легких. Силикоз. Саркоидоз. Фиброз. Профессиональные заболевания. Болезни шахтеров, годами дышавших каменной пылью — временем, осевшим в легких. Убийца с отсрочкой приговора на десятилетия.
— Все? — тихо спросил он, уже зная ответ. В горле стоял ком, похожий на ту самую пыль, что убила этих людей.
— Все, кого нашла, — кивнула Миа, и в ее голосе, впервые за все это время, прозвучала не усталость, а нечто похожее на суеверный, леденящий ужас. Она откинулась на спинку стула, и в этом жесте была беспомощность, несвойственная ее железной воле. — Очевидцев нет. Никого. Они взяли свою тайну с собой в могилу. Точное место, где может быть схрон… Мы его не узнаем. Его нет ни на чертежах, ни в отчетах. Его стерли.
Атлас откинулся назад, чувствуя, как комната медленно плывет. Перед ним был глубокий колодец, вырытый из цифр, карт и смертей. У них была карта лабиринта сокровищ, но написанная невидимыми чернилами на пергаменте из человеческой кожи. Клад на костях. В самом прямом смысле. Он снова представил Ашера. Не того, что смеялся когда-то на этой кухне, а того, что брел по колено в ледяной воде, в полной, слепой темноте, был заперт в ловушке, которую сам же и искал. Ловушке, стены которой сложены из молчания мертвых.
— Мы должны найти его, Атти. Ради матери. Мы забрали у нее отца... значит, должны вернуть Ашера. Хотя бы попытаться. — Сестра не смотрела на него, ее взгляд был прикован к схеме, будто она пыталась силой воли выжечь на ней ответ. — У нее должно быть место, куда можно принести цветы. Хотя бы могила.
Атлас медленно повернул к ней голову. Движение было тяжелым, будто шестеренки в его суставах заело ржавчиной. В его глазах, выцветших от бессонных ночей и машинного масла, не было ни надежды, ни интереса — лишь усталая, бездонная пустота, в которой утонуло все, включая страх.
— Ты представляешь, сколько там трупов? — его голос прозвучал глухо, почти без интонации. — Только от отрядов Романо. Не считая тех, кто был до него. Мы пойдем по костям. Буквально.
— По скромным подсчетам за шесть десятилетий, счет идет на тысячи, — поправила его Миа с ледяной, почти машинной точностью.
Тысячи безымянных смертей — статистика, но Ашер — их брат. У него есть имя, а у них еще есть пульс. И прекрасный повод его, чтобы мать носила цветы уже на четыре могилы.
— Мы не отряды штрафников Романо, чтобы шарахаться впотьмах, как тараканы, — ее голос был резок и ярок, как магниевая вспышка в темноте. — Это сделают за нас те, для кого катакомбы — дом родной.