Джейсон высадил их у подножия старого многоквартирного дома. «Кадиллак», похожий на прокаженного павлина, с грохотом умчался в сгущавшиеся сумерки.
— Общественный центр до понедельника закрыт, — бросил Атлас, впихивая ключ в замочную скважину двери их квартиры.
Медленно-быстро-быстро-медленно. Четыре оборота. Миа запирала последней. Дверь поддалась, выпустив им в лицо тяжелое дыхание дома — запах лекарств, пыли и тлена.
— Будем заниматься на крыше.
Миа привычно закатила глаза, бормоча что-то под нос. Усталое, ясное раздражение. Атлас видел его, но не слушал. Вернее, слушал только то, что касалось обстоятельств: фактов, задач, инструкций. Ее полу-упреки, усталость, гнев — любая эмоция, отскальзывала от него дождевыми каплями от промасленной куртки. Чувства других людей стали для Атласа статикой на фоне главного сигнала — его собственного расчета.
Вечер растворился в рутине, как всегда — быстро и бесследно. Домашние дела, ужин из вчерашней овсянки, быстрая проверка отца — он спал. Единственная хорошая новость дня. И вот они поднялись по последнему пролету, навстречу ветру и иллюзии свободы.
Крыша давно стала их необитаемым островом, где время от времени появлялась жизнь. Единственное место, где можно дышать, не ощущая на языке привкуса гари. На смену ему приходил другой — морская соль. Его приносил ветер с залива вместе с запах далекой воды и призрачного простора. Под ногами хрустел гравий, а над головой, вместо ламп, горели неоновые буквы вывесок и тусклые, едва живые звезды, пробивавшиеся сквозь вечную дымку Нордэма.
Эвансы замерли друг напротив друга, подняв рапиры. Призрачные фехтовальщики на краю крыши, затерянные в поднебесье над гниющем городом. Этот импровизированный спортзал под открытым небом был вынужденной мерой — часы в общественном центре урезали, а найти спарринг-партнера в Нордсайде, где баскетбольный мяч был священным граалем, а рапира — чудачеством, не представлялось возможным. Они были друг у друга и тренером, и мишенью, и единственным звеном, связывающим с миражем иного будущего.
— Готовься, — голос Атласа смешался с порывом холодного ветра. Его стойка — не поза, а законченная форма, отточенная, безжалостная.
Миа кивнула, пальцы впились в эфес. Она всегда отличалась завидной ловкостью, в бою была стремительной и гибкой. Ее атаки порой напоминали танец, но в них не хватало главного — той хищной, стальной эффективности, что жила в каждом движении брата. Та разница, что дарована им при рождении: когда она боролась за жизнь, он просто родился. Никакие тренировки не могли стереть эту грань.
Скрежет стали о сталь, резкий и сухой, разорвал вечернюю тишину. Это был звук, чуждый Нордсайду — не грохот, не выстрел, а точный, холодный конфликт. Атака Атласа была не просто быстрой; она была неотвратимой, как падение камня. Укол. Еще один. Точечный, безрассудный.
— Слишком широко ведешь клинок, — его голос слышался лишенным одобрения или раздражения, как чтение инструкции по сборке. — Ты открываешься. Снова.
Они двигались по кругу, две одинокие тени, сплетающиеся в странном, воинственном балете на примятом гравии крыши. Миа отбивалась, злая, сосредоточенная, с стиснутыми зубами. Она знала, что проиграет. Она всегда проигрывала. Но в этой роли была ее собственная, горькая сила. Она оставалась его единственным по-настоящему живым спаррингом, подвижной мишенью, на которой Атлас оттачивал технику для турниров, что сулили заветные баллы для стипендии — их общего пропуска из Нордсайда.
Взамен он часами стоял краеугольным камнем в пирамиде чирлидеров, её бесстрашной опорой, позволяя ей отрабатывать трюки для её портфолио. Они были системой замкнутого цикла, двумя шестеренками в одном механизме выживания.
После очередного точного укола, холодным жалом вошедшего в плечо, Миа с рыком швырнула рапиру на старый матрас.
— Хватит! Это бессмысленно! Я тебе не ровня! — ее голос, сорвавшийся на высокой ноте, болезненно резко прозвучал в опустевшем небе.
— Выбора нет, — отсек Атлас, опуская клинок. — Или ты, или стена. Стена не контратакует.