И только когда последний датчик оказывался извлеченным и доставленным в логово Мии, начиналась настоящая алхимия. Комната погружалась в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием монитора. Ее лицо, освещенное холодным синим светом, было похоже на маску медиума: неподвижное, с темными провалами под глазами, взывающее к духам данных. На экране клубились, роились и сталкивались тысячи светящихся точек — ультразвуковые звезды в цифровой вселенной. Наблюдать за этим было сродни слежке за рождением галактики в обратном порядке — из первозданного хаоса медленно, неумолимо проступала структура. Скелет подземного мира, проявленный слепыми свидетелями. Карта призраков, которую им оставалось лишь прочитать.
И вот, глубокой ночью, когда город за окном застыл в беспамятстве, ее голос, еле слышный и хриплый, разрезал липкую тишину:
— Атти. Сюда.
Он вошел, и сердце его забилось где-то в основании горла, тяжело и глухо. На экране висел трехмерный чертеж чудовищной, почти инопланетной сложности. Их карта. Ожившая, пульсирующая бесчисленными ответвлениями, словно нервная система спящего исполина. И в самом сердце этого лабиринта, в районе, отмеченном на пожелтевших чертежах как «Сектор 7-С», зияла та самая аномалия.
Атлас сглотнул. Он посмотрел на сестру и увидел в ее глазах то же леденящее душу понимание, от которого кровь стыла в жилах.
— Готов передать это матери? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ничего, кроме выжженной, бездонной пустоты. — Сказать, что мы нашли?
Он медленно, с трудом покачал головой, не в силах оторвать взгляд от зияющей пустоты, что смотрела с экрана, как слепой глаз неведомого бога.
— Мы должны быть уверены, — его собственный голос прозвучал чужим, искаженным ужасом и решимостью. — Сначала... мы идем туда сами. Мы должны посмотреть ему в глаза. Чему бы то ни было.
Они заполучили карту, нарисованную тенями и молчанием. Теперь им предстояло спуститься в самое ее сердце, чтобы узнать, является ли эта ультразвуковая тень памятью о брате. Или его саваном.
Следующее полнолуние застало их не у окна, а у ржавого люка, вмурованного в тело города. Облаченные в черные, словно сажа шахты, гидрокостюмы, они казались тенями, готовыми раствориться в подземном мраке. Их рюкзаки, туго набитые снаряжением, отяжелели не только от фонарей, веревок и карабинов — их гнула к земле тяжесть молчаливого решения. Они готовились к погружению не в воду, а в запечатанное прошлое, что проросло под городом, как метастаз.
Тоннель, ведущий к аномалии, оказался гробницей, вымощенной временем и смертью. С каждым шагом под ногами раздавался противный, отчетливый хруст, от которого сводило скулы. Они не произносили вслух, что это, но знание висело в спертом воздухе, густом от пыли веков и запаха тлена. Они упрямо смотрели вперед, на черный зев прохода, боясь опустить взгляд и увидеть в пятне света фонаря белесый осколок черепа или неестественный изгиб ребер.
Воздух сгущался, становясь влажным и тяжелым, им было трудно дышать. И вот, проход неожиданно расширился, упершись в монументальную, запечатанную ржавчиной и временем дверь. Потревоженные светом и шагами, с потолка сорвался рой летучих мышей. Тишину разорвал визгливый шелест сотен кожаных крыльев, и холодная воздушная волна хлестнула героев по лицам, когда твари ринулись вверх, прочь от непрошеных гостей.
Рефлекторно они подняли головы, вскинув фонари. Лучи света, скользнув по сырым стенам, ухватились вдалеке за черноту, еще более густую и абсолютную. Тоннель уводил выше, теряясь в каменных ярусах, но в конце не было света — лишь зияла огромная, бездонная черная дыра, похожая на вход в глотку неведомого исполинского зверя.
В ход пошли альпинистские кошки и веревки. Атлас и Джером, как самые сильные, взобрались первыми, их движения отработаны до автоматизма, но каждый мускул был напряжен в ожидании неведомого. Затем они втащили наверх Формана и Мию. Те оказались посреди громады подземного зала, чьи истинные размеры терялись во мраке.
Воздух здесь был иным — ледяным и мёртвым, пропахшим вековой пылью, влажным камнем и чем-то ещё, от чего сжималось горло: сладковатым, гнилостным шлейфом тления. Он въедался в ноздри, прилипал к языку невидимой плёнкой. Джером, скользнув лучом фонаря по уходящим в темноту стенам, свистнул сквозь зубы. Звук был коротким и гулким, словно его проглотила сама пустота.