— Склеп, — констатировал он, и его голос прозвучал особенно громко в давящей тишине. — Без вариантов. Один вход, один выход. Считайте минуты, пока прилив не начался.
Но Атлас его не слушал. Его фонарь, словно живой, любопытный щуп, резал тьму, водил лучом по стенам, скользил по замысловатым наплывам породы и наконец устремился вверх, под свод. И там... луч не нашел потолка. Он бесследно растворился в зияющей пустоте.
— Выход есть, — тихо, но отчетливо произнес Атлас.
Фонари, как по команде, взметнулись вверх. В десятке ярдов над их головами, в каменном «небе» этого подземного мира, зияла черная дыра — вентиляционная шахта или сбросовой колодец, уходящий ввысь, в неведомые этажи города. Бесшумные, как призраки, летучие мыши выплывали из нее и возвращались обратно.
— Если он тут есть, почему его нет на нашей карте? — в голосе Джейсона слышалось недоверие, смешанное с суеверным страхом. Он щурился, вглядываясь в зловещую шахту. — Мыши-то летают же.
Джером, не отрывая восхищенного взгляда от инженерного прозрения прошлого, машинально отвесил ему подзатыльник.
— Потому что, гений, до прошлого полнолуния наши датчики висели на два уровня ниже. Мыши летали прямо над нашими головами.
Их карта, такая детализированная, оказалась слепой. Лабиринт обладал не только глубиной, но и высотой. И золото, и Ашер могли быть где-то там, наверху, в этой слепой зоне, о которой они даже не подозревали. Их путь усложнился. Теперь он вел не только вперед, но и вверх, в неизвестность.
Атлас не сводил взгляда с черного провала шахты. По его лицу расползалась темная, тяжелая ярость, от которой холодели пальцы.
— Этой шахты... нет ни на одном плане, — голос Атласа шел из самого горла: негромкий предостерегающий рык перед смертельным прыжком рассерженного зверя. — Соломон Ларссон... Он стер ее. Вымарал из всех чертежей. Намеренно.
— И понятно почему, — с ледяным, почти клиническим бесстрастием, произнесла Миа.
Луч ее фонаря, словно повинуясь этой мысли, плавно опустился со свода и, точный, как скальпель патологоанатома, принялся вскрывать мрак. Он выхватывал одну жуткую деталь за другой. Пол был не просто усыпан костями — он был ими вымощен, образуя душераздирающую мозаику из человеческих останков. Черепа с аккуратно проломленными височными костями застыли в беззвучном крике. Повсюду, куда падал свет, белели ребра, торчащие из-под каменных обломков, словно зазубренные косы, тазовые кости, и бесчисленные фаланги пальцев, скрюченные в последней агонии и смешавшиеся в единый, леденящий душу ковер.
У стены, на костлявом полу, стоял массивный деревянный ящик, почерневший от времени и влаги. Словно по незримому сигналу, Атлас и Джером, забыв на мгновение и о шахте, и о зловещем убранстве зала, бросились к нему. В гробовой тишине прозвучал сухой металлический скрежет — Джером вгонял клюв фомки под крышку. Дерево застонало, старые гвозди с визгом вышли из пазов. Атлас вставил вторую фомку, и они, переглянувшись, синхронно навалились весом. Раздался оглушительный хруст ломаемого дерева — и крышка с пыльным вздохом приподнялась, открывая черноту внутри.
Внутри, уложенные в строгом порядке лежали слитки. Но это не было слепящим сиянием из сказок. Их поверхность была матовой, тяжелой, и на каждой, словно клеймо, был выбит орел, гордо расправивший крылья над зловещей надписью «DEUTSCHE REICHSBANK». Золото Третьего рейха. Не легенда. Не призрак. Осязаемая, давящая реальность, лежащая в вытянутой руке. Все замерли, парализованные весом истории и внезапной, удушающей волной жадности.
Десятилетия отчаянных поисков, штрафные команды Романо, все, кого перемололи жернова этой каменной глотки, — все они остались здесь. Их прах стал фундаментом для клада, их кости — удобрением для этого адского урожая.
— Ребят... — голос Формана донесся с другого конца зала, слабый и прерывистый, словно ему не хватало воздуха.
Они обернулись. Дрожащий луч его фонаря выхватывал из тьмы не один ящик. Не два. Их было несколько. Десять. Плюс-минус. Они громоздились в темноте, как саркофаги в усыпальнице забытых богов. И все они покоились не на каменном полу, а на сплошном, белесом ковре из костей и черепов. Это и был истинный фундамент их богатства. Цена молчания, о котором писал их дед. Плата за вход в ад, которую все здесь уже внесли.