Воздух перестал существовать, вытесненный тяжестью открытия. Они нашли не просто золото. Они нашли братскую могилу, на которой оно было воздвигнуто. И в этой леденящей, абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом крыльев мышей в шахте над головой, прозвучал единственный возможный вопрос, который никто не решался задать вслух, но который висел на острие каждого взгляда, брошенного на этот костяной ковер: был ли Ашер одним из тех, чьи останки теперь служили немой эпиграфикой их отчаянию?
— Господи... — выдохнул Форман, с трудом сглатывая ком горечи и ужаса, подступивший к горлу. Даже его, видавшего виды, передернуло. Лицо исказила маска бледного, животного страха. — Почему их так много? — голос дрогнул, превратившись в испуганный шепот. Он пялился на белесый ковер под ногами, и его тошнило. — Это же... целая армия.
Атлас медленно провел лучом фонаря по груде костей. Свет выхватил неестественно скрюченный скелет, застывший в попытке подползти к выходу; пустые глазницы будто бы все еще смотрели в сторону спасения, которого не случилось.
— Они не успевали уйти, — голос Атласа был глухим и усталым, будто он читал надгробную речь. — Посмотри наверх. Без снаряжения по этой шахте не вылезти. А назад — только до прилива.
Он сделал паузу, давая Форману осознать весь мерзостный расчет этого места.
— У них был выбор: бросить добычу и бежать с пустыми руками к Романо... или остаться. Они оставались. С золотом. Навсегда. — Ведь все, кто уходил, уже не могли вернуться. Никогда.
В этих последних словах повисла вся леденящая правда зала. Это была не братская могила в привычном смысле. Это был капкан, чей механизм состоял из человеческой жадности, и он срабатывал снова и снова. Каждый из этих скелетов когда-то принимал то же решение, что стояло теперь и перед ними, — и проигрывал в этой игре с океаном, где ставкой была жизнь, а выигрышем — горсть позолоченного праха.
Атлас медленно, словно в тягучем кошмаре, повернулся. Дрожащий луч его фонаря выхватил из тьмы лицо Мии. На нем не было ни триумфа, ни ужаса. Лишь застывшая маска, на которой смешались ошеломление и — самое страшное — леденящая, безразличная удовлетворенность. В этот миг все осколки мозаики — ее одержимость, холодный расчет, странные взгляды, брошенные на Адама Ларссона, наследника проклятой тайны, — сложились в единую, ужасающую картину.
Атлас смотрел на сестру, и его голос, когда он заговорил, был тихим, простуженным шепотом, в котором скреблись пыль и первое горькое осознание:
— Ты искала Ашера?.. Или это?
Она отвела взгляд от гипнотизирующего сияния слитков. Ее глаза встретились с его взглядом — долгим, невыносимым, в котором не было ни оправданий, ни отчаяния. Лишь бездонная, чужая глубина. Секунды растягивались, а зал, этот склеп, полный смертей и сокровищ, замер в ожидании приговора.
— Пора уходить. Скоро прилив, — наконец произнесла она, и ее голос был плоским и безжизненным, как поверхность слитка. — Если ты не планируешь остаться.
Слова повисли в воздухе, прозвучав громче любого обвинения. Они уйдут отсюда. Но тайна, которую они подняли из-под груды костей, навсегда останется между ними. Она привела их к цели. Не к той, о которой он думал.
Из тоннеля, того самого, через который они проникли сюда, донесся отдаленный, но неумолимый гул. Не голос мотора, а низкий рокот, который знал каждый, кто жил у океана, — первый предвестник прилива. Вода уже подбиралась. Они слышали, как она начинает заливать их единственный путь к отступлению, тот самый, что стал ловушкой для десятков других. Теперь им предстояло бежать по нему, чувствуя на пятках ледяное дыхание той же самой воды.
И пока этот звук нарастал где-то позади, в голове Атласа бушевала своя буря. Он смотрел на костяной ковер, и разум твердил одно: Ашер здесь. Он один из этих безымянных скелетов. Он принял неверную ставку, как и все они, и проиграл. Это была простая, неопровержимая арифметика: ни один человек не выбирался отсюда живым. Никогда.
Но тут же, из самых потаенных глубин его души, поднимался другой голос, отчаянный и яростный. А что, если нет? Что если Кельт лказался умнее? Сильнее? Нашел золото, понял его природу и... ушел. До прилива. Он оставил им свою старую кожу — форму капитана Эванса в том боксе, — словно говоря: «Похороните ее. Того парня больше нет». Он знал, что обратной дороги нет, даже если ему удастся выжить. Дэдди, Романо, вся эта проклятая система — они никогда не отпустили бы его.