Атлас сжал в кармане жетоны до боли. Он понимал: вера в то, что брат жив, была спасительной ложью, к которой он цеплялся, чтобы не сойти с ума от вины. Ведь это он, Атлас, втянул их всех в эту авантюру. Сестра, с ее ледяным взглядом, уже все для себя решила. Она похоронила Ашера в своем сердце и двинулась дальше — к золоту, к власти, к чему-то еще, чего он не мог понять. А он... он предпочел жить в аду надежды, чем в раю очевидности.
Холодный блеск слитков в ящике прожигал сетчатку. Они нашли величайшее сокровище Нордсайда. И потеряли в этом подземелье последние остатки чего-то человеческого. Путь наверх был спасением. Но Атлас понимал — часть его, та, что еще верила в сестру, останется здесь навсегда. Погребенная под этой мертвой тяжестью золота и костей.
Его рука сама потянулась к карману, где лежали два жетона — поддельный ключ и настоящий, принадлежавший Ашеру. Пальцы сжали холодный металл. «Кельт» был здесь. Он нашел это золото и понял, что оно того не стоит. Он пытался предупредить их, оставив фальшивую улику, надеясь, что они одумаются. Но они не вняли. И теперь Атлас стоял перед тем же выбором, что и брат: прикоснуться к проклятию или отступить. Но отступать было некуда. Позади — лишь наступающий прилив и призрак Дэдди. А впереди... Впереди была только эта тяжелая, мертвая правда.
Море Отчаяния
Гараж, когда-то бывший храмом азарта и технической алхимии, где жужжание паяльника вторило взволнованным спорам, теперь превратился в логово расхитителей гробниц. Воздух, густой от запаха машинного масла и вековой пыли, давил не просто тишиной, а гнетущим, почти осязаемым молчанием. Оно висело в пространстве, распирало барабанные перепонки, вытесняя самую память о прошлом.
Слитки, туго стянутые промасленной ветошью — будто детали от разобранного двигателя. Никакого блеска. Лишь матовая, тусклая плоть, жадно пожиравшая свет и отдававшая взамен лишь тяжесть. Не металла — развороченной тайны. Проклятия, которое они сами впустили в дом. Клад был не найден, эксгумирован.
Все замерли, раздавленные немым укором из глубин. Вопрос «Что дальше?» повис в воздухе, липкий и едкий, как нордсайдский смог. Первой не выдержала Миа с ее вшитым в подкорку леденящим прагматизмом, который уже отбросил шок и просчитал варианты. Остался один:
— Через нижние тоннели не выйдет — пополним коллекцию костей. Нужен другой выход.
— Например? — Атлас выдавил слово, и его голос звучал как скрежет по ржавчине. Он смотрел на свёрток, будто взгляд его мог прожечь ветошь и прочесть роковые клейма.
— Путь Ларссона. Шахта, которую судья стёр. — Она ткнула пальцем в экран ноутбука, где мерцала трёхмерная карта-фантом. — Обход мы нашли. Найдём и прямой путь в город, если поймем, куда ведёт вертикаль. Это выход туда, где сухо. Где есть воздух. Откуда можно уйти, — уже что-то походившее на план.
Метод поисков не изменился. Но цель переродилась, вывернулась наизнанку чудовищным антиподом. Вчера — спелеологи, ищущие следы брата, сегодня — расхитители гробниц, ворующими у мёртвых и у самой истории. Они снова расставляли датчики, цепляя их к холодным, облизывающим пальцы стенам шахты — в тех самых боковых ответвлениях, что вели прочь из братской могилы. На этот раз в безопасности и в шумной компании шнырявших повсюду летучих мышей.
В вертикали слышалось не только эхо подземелий. Улавливался отдаленный шёпот города, потоки воздуха, несущие отголоски чужих жизней: далёкий рёв улиц, гул слепой и равнодушной цивилизации, катящейся за слоями бетона и времени. Хотелось замереть, вылавливая из статики и шорохов слабый, прерывистый рисунок — путь сквозь каменные поры Нордэма. Его удалось нащупать. Единственную щель, чтобы протащить наверх проклятый груз.
После удачных поисков, началась работа могильщиков — грязная, поспешная, лишённая даже тени искупления. Стены тоннель, по которому когда-то пробирались матросы «Тракстона», покрывала чёрная, пульсирующая в свете фонарей слизь, напоминавшая слизистую внутренностей живого чудовища. Ледяная влага не просто хлюпала под сапогами — она впивалась сквозь толстую резину, пожирала тепло острыми щупальцами холода, добиралась до костей. Каждый шаг вперёд становился мучительным отрывом подошвы от липкого дна. Каждый вдох — глотком спёртой, отравленной тлением атмосферы. Каждое движение отдавалось под каменными сводами влажным, приглушённым. Каждый скрип рюкзака, каждый сдавленный стон под грузом звучали как плевок в лицо оскверненному посмертию.