Тишину — тягучую, вековую — разорвал оглушительный, механический рёв. Сверление анкерных штифтов в сырое нутро города оглушало. Джером, с лицом, искажённым гримасой усилия, надрывался, вгоняя перфоратор в цельную породу. Звуки ударов внутри каменной кишки отзывались в костях. Грохот разбивался на несмолкающее эхо и превращался в оглушительную какофонию.
Мастерс накрепко закручивал стальные карабины. Грубые, но уверенные пальцы скользили по холодному, отпотевающему металлу. Через крепление перебросили трос — тонкую, звенящую пуповину, связавшую каменное чрево с миром живых. Свободный конец с грузным креплением спустился из шахты в черноту зала и погрузился в груду костяного праха с тихим, омерзительным хрустом, приявших на себя удар костей. Атлас и Миа, цепляясь за оборванный стальной нерв, спустились вниз, как молчаливые акробаты, исполняющие трюк на арене. Цирк приехал, но зрители не аплодировали.
Дрожащий свет фонарей уже привычно скользнул по мраку, выхватывая из небытия фрагменты жуткой мозаики: не костей, а архитектуры распада. Выгнутые горбы позвоночников. Чаши тазовых костей, застывшие жертвенными сосуды. Зияющие глазницы черепов, уставившиеся сквозь них в вечное Никуда. Луч фонаря Мии устремился в самую гущу разбросанных фрагментов и вырвал из тьмы ребро, торчащее из груды истлевшей ткани, — кривой, затупленный нож. А дальше — кисть. Окаменевшие пальцы, вмёрзшие в ржавую рукоять лома, сжимали его в последнем, отчаянном усилии. Последний аргумент в споре, который был проигран с самого начала.
Атлас не смотрел на кости. Сознание, затянутое броней, отсекало чудовищные детали, как периферийный шум. Взгляд, пустой и выжженный, сфокусировался на массивных, почерневших от времени и склепной сырости ящиках. Они постепенно утопали в «песке» — мелкой крупе из перемолотых временем останков.
Он шагнул к первому. Движимый не алчностью, а слепой, мрачной автоматичностью заведённого механизма. Молча, вобрав в мышцы всю накопленную ярость, горе и отчаяние, он вонзил клюв монтировки в щель крышки. Дерево, пропитанное влагой, с надрывным, тягучим хрустом поддалось. Звук был похож на перелом кости того, у кого еще билось сердце. Или на его предсмертный хрип.
И внутри... оно засверкало. Не тёплым солнечным светом. Слепящим, холодным, нездоровым сиянием, будто из ящика сочилась жидкая, металлическая радиация. Десятки матово-жёлтых кирпичей лежали в строгом, бесчеловечном порядке. Идеальные. Геометричные. Мёртвые. Нацистское золото. Не миф, не призрак из экскурсионных буклетов. Плотная, давящая физическая реальность, ради крупицы которой его брат шагнул в эту каменную пасть и растворился во тьме. Атлас не чувствовал ни триумфа, ни азарта, ни даже жадности. Лишь абсолютную, ледяную пустоту. Она звенела у него в черепе с той же безжалостной, стерильной чистотой, что и поверхность этих проклятых слитков.
Голос Формана в рации прорвался сквозь толщу камня и немого укора, шипящий и прерывистый:
— Эванс, приём. Мы с Эмом на точке. Вы как там?
— Готовим груз, — ответил он. Палец, будто вобравший в себя весь лёд подземелья, едва согнулся.
Атлас отпустил кнопку, и могильное безмолвие обрушилась вновь — не как отсутствие звука, а как самостоятельная, мыслящая субстанция. Гуще мрака, плотнее камня, тяжелее взглядов, застывших в пустых глазницах. Воздух, предложенный глотать еще живым, чувствовался прогорклым от запахов, выдержанных в герметичности склепа: влажного камня, кислого тления и той сладковато-гнилостной ноты, что въелась в саму ткань реальности.
— Давай, — проскрипел голос Мии, будто осыпавшаяся с железа ржавчина.
Сестра уже расстилала грубый брезент, который с неприятным шелестом ложился на белесый «песок» — пудру из истлевших останков, что хрустела под ногами, напоминая, по что они брели по дну моря Отчаяния. Больше об этом Атлас не думал. Его ждала работа. Море работы.
Дни спусков слились в бесконечную вахту на берегах с белым «песком» у неотмеченного на карте жизни моря. Реальность раскололась надвое: призрачная, на автомате — наверху, в мире дождя и долгов; и спрессованная, реальная — здесь, в каменных кишках, где единственным мерилом времени стал лунный цикл. Они спускались сюда, как на смену, выработав ритуалы: молчаливый подъём люка, проверка снаряжения, первые шаги по костяной крошке — уже без содрогания, с тупой, отточенной осторожностью. Ад стал для них с сестрой привычным — обычное место работы, как автомастерская и точка фасовки.