– Мы оба прекрасно знаем, что это даже не полуправда. Что меня интересует больше – неужели Мокк согласилась на нечто подобное? Она же должна отлично понимать, что её не пощадят в том случае, если она сознается в чём-то подобном. Неужели вы её заставили? – воистину, как мы это уже отметили, Артём не был дураком. Впрочем, всё же он ошибся, предположив, что Мокк кто-то принудил к подобному решению…
– За кого ты меня принимаешь, дорогой мой? Естественно, она согласилась на это сама. Я лично обещал ей, что обе её младших сестры не только получат свободу в обмен на её «помощь» в этом деле, но и получат значительную денежную компенсацию, а также будут обладать моей протекцией. Если же ты мне не веришь, то можешь сам поговорить об этом с несчастной… – да-да, не под пытками и не ради своего личного благополучия, но ради счастья своих сестёр и прекрасного будущего их детей, совершенно не ведая о грядущей галльской катастрофе, Мокк согласилась на подобный отчаянный, самоубийственный шаг…
Глава 6. Несокрушимая воля
… Спустя несколько минут, уже возле деревянной клетки, где содержалась Мокк …
– Почему ты так поступила, Мокк? – юная девчушка, вся в ссадинах и порезах, едва начавших заживать на её бедном лице, молча стояла в своей клетке, уткнувшись своим искосившимся от мощного тумака носом чуть ли не в самый пол. Очевидно, она знала, что её ждёт, и, тем не менее, на её лице не было видно ни слёз, ни разбухших от них щёчек.
– Я сделала так, потому что считала это правильным, – коротко, будто отсекая любые дальнейшие вопросы, ответила рабыня.
– Ты считаешь правильным, что тебя казнят за то, чего ты не делала, потому, что это нужно другим? Неужели ты настолько не ценишь свою жизнь? – впрочем, Артём не испугался подобного ответа. Наоборот – он лишь присел на небольшую скамеечку, что была напротив её камеры, и продолжил задавать неудобные вопросы.
– Я считаю правильным не то, почему и за что меня казнят, а то, каковы у этого будут последствия, – впрочем, рабыня всё также сухо и скупо отвечала Артёму, уткнувшись носом в пол.
– И что же здесь правильного? Тобой воспользовались, а теперь тебя ждёт только одна участь – утилизация. Неужели это ты считаешь правильным? – тем не менее, Артём лишь продолжил напирать на неё, видимо, ожидая того, что один из его вопросов тронет сердце рабыни до самой глубины души, после чего она разговорится.
– В первый и последний раз своей жизни, я почувствовала себя полезной – я родилась в неволе, и как бы я ни трудилась, я никогда не видела счастья, хотя бы улыбки на лицах тех, кто был мне дорог. Мой отец скончался в муках после перелома спины, полученного при сборе урожая. Мне тогда было всего ничего, и я, всего лишь кроха, очевидно, ничего не могла поделать. Тогда я впервые ощутила это – чувство полной беспомощности, когда ты видишь, как все, кто дорог тебе, уходят, оставляя тебя одну страдать в этом жестоком мире. И всё, что ты можешь сделать – это стиснуть зубы до крови, сжать кулаки до хруста, и улыбнуться, да так, что есть мочи, притворяясь, будто бы всё хорошо… – и, по всей видимости, у него это получилось. Жаль, что Артём был достаточно наивен, чтобы не ожидать подобной истории.
– … – Артём едва сдерживал себя от того, чтобы заплакать. Очевидно, ему не только не хотелось прерывать девушку, но и просто не было сил, чтобы сказать хотя бы слово. У него просто не было сил проглотить тот ком, что застрял у него в горле…
– Мать вскоре последовала за отцом, не в силах выдержать содержание троих детей и постоянный, изматывающий труд на поле. Она сломалась так же, как и отец – в один день она просто слегла с жуткими болями, и с того момента лишь кричала, денно и нощно, постепенно сгорая без остатка в агонии… так я и осталась одна одинёхонька, вынужденная заботиться о своих младших сёстрах самостоятельно. Я снова ничего не смогла поделать, кроме как стиснуть зубы и сказать своим сёстрам, что всё хорошо, и теперь наши родители в лучшем мире, где у них будет много вкусной еды, и не нужно будет работать с восхода до заката на полях. Очевидно, я солгала им в тот момент – наши дела были просто отвратительны. Ради увеличенного пайка мне пришлось согласиться стать вашей личной слугой, потому что иначе нам бы только и оставалось, что жить впроголодь. С тех самых пор я приходила домой, в нашу старую, добрую лачужку, очень редко, и, как правило, вся в синяках, ушибах и прочих травмах, любезно оставленных на мне юным господином. Тем не менее, мне ничего не оставалось, кроме как через силу улыбаться своим сёстрам, которым приходилось с самых ранних лет работать в поле. Я снова была бессильна что-либо поделать – или так, или голодная смерть… – а девушка всё продолжала и продолжала изливать свою душу тому, кто сделал её жизнь на протяжении всех последних лет невыносимой…