– Приятно познакомиться! Раньше звали меня Софоклом Команским, но теперь меня именуют проще – Тибий, будто я из Пафлагонии… – печально, конечно. Ну как не сочувствовать бедному дедуле, если его всё это время почитали за пафлагонца, когда он каппадокиец? Страшнейшее оскорбление, как по мне, было совершено в отношении его личности!
– Полагаю, нам всё же стоит начать урок? – впрочем, чего нам сдался этот старый хрыч? Пора бы уже, в самом деле, начать урок, чтобы стало понятно, кто он такой по жизни и чего он стоит в действительности.
– Как же! Хорошая шутка, мой друг! Прости меня, но я уподобился Сократу в стремлении к мудрости, подобной его – также как и он, я постигаю мир чрез дискуссию, ибо только в споре рождается истина! Впрочем, и лекции мне не чужды, но, полагаю, мне всё же стоит для начала ознакомиться с моим учеником, чтобы лучше всего его понять, не так ли? Как-никак, нам обоим будет лучше и проще, если я смогу подстроиться под твою индивидуальность… – эффектно манипулируя руками, Софокл облегчал понимание своей речи, что было весьма удачным решением, ибо речь его, несмотря на сладкий характер и завлекательность, была, как бы это иронично ни звучало, весьма сложна в понимании. Знаток кельтского (галатский язык, используемый им, являлся родственным галльскому, но был по отношению к нему весьма архаичным и содержал значительное число грецизмов), он использовал весьма сложные и часто архаичные обороты. Совершенно точно, что без этой жестикуляции Артёму было бы гораздо сложнее его понять.
– Допустим, – впрочем, не знакомый с подробностями сократовской методики, он не стал дискутировать с ним по этому поводу, и вместо этого просто продолжил записывать некоторые математические формулы и известные ему теоремы. Я бы сказал, что это пустая трата чернил – ведь это и есть пустая трата весьма дорогих чернил, но Артём, сам того совершенно не подозревая, делал весьма страшную вещь – записывал на русском (ну, не английском же писать, в конце-то концов) теоремы, до которых человечеству ещё тысячелетия идти. Опасное занятие, как бы я сказал…
– Хм… ты что-то записываешь? Разве ты знаешь, как писать на греческом..? – потому что твои старания вполне могут заметить посторонние. Особенно, когда они находятся в метре от тебя. Впрочем, возвращаясь к нашим баранам, нужно отметить, что грек не сразу понял, что делает Артём, и при беглом взгляде ему показалось, будто бы он читает текст на греческом. Естественно, Софокла, которого убедили в том, что Артём не знает греческого, это ввергло в шок, – Хотя, подождите! Это хоть и что-то похожее на греческий, но точно не он – даю руку на отсечение! – впрочем, ненадолго. При повторном прочтении написанного им текста по диагонали он, впрочем, быстро убедился в том, что это всё же не греческий. Какой-то уникальный и крайне интересный шифр на его основе – вполне возможно, но 100% не греческий.
– Эм… ах, да… это мой шифр… полагаю, он немного похож на родной вам греческий? – юноша же, наконец-то обративший внимание на своего шокированного преподавателя, был, к сожалению, удивлён столь значительным вниманием к его небольшой рукописи…
Глава 13. Великолепный план, надёжный, как швейцарские часы!
– Во-первых, я бы не стал портить драгоценную бумагу на подобное. Во-вторых, я бы не стал оскорблять своего преподавателя подобными выходками. В конце концов, крайне некультурно отвлекаться на что-то постороннее в тот момент, когда учитель ведёт лекцию, – разумеется, очень быстро первоначальное любопытство и удивление сменились на раздражение. Уязвлённый тем, что столь долгожданный ученик отвлекается от его «увлекательнейшей» речи в пользу чего-то ещё, он тут же начал причитать.
– Клянусь Таранисом, я бы сделал так же, будь я Софоклом. Но я Мандубракий, – в ответ на что, впрочем, он получил лишь немного видоизменённый ответ Александра.
– Слагаете вы весьма неплохо, и речи ваши сладки, да вас не оправдывают – я выношу первое предупреждение, вам ясно? – естественно, шутки он не оценил, хотя и похвалил за старания. Впрочем, это и не удивительно, ибо приводить видоизменённую цитату из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, до одного лишь рождения которого ещё более сотни лет – моё почтение.
– Пожалуй, моё увлекательное занятие можно отложить на более поздний срок… – хотя, в любом случае, это не имело никакого значения – внимая приказу учительскому, он прекратил писать на дорогущем пергаменте свои каракули. Где же это видано, чтобы человек записывал на столь драгоценном материале всего лишь величайшую из теорем, царицу геометрии – Теорему Пифагора? Извольте уж прослушать лекцию о том, почему койне – недостойная, испорченная версия литературного аттического диалекта.