«Господин Фурнье». Внезапное прерывание со стороны начальника Стратегического управления, тот же щелчок в горле. «Что именно вы предлагаете сделать? Мы арестуем Дюваля, состоится очень публичный суд, выяснится, что он бывший французский шпион, разразится скандал. Мы уже разбираемся с последствиями утечки мемуаров Мориса Лагарда, в которых Дюваль обвиняется не только в давних отношениях с ключевой фигурой геноцида в Руанде, но и в предоставлении убежища известному организатору геноцида в Сенегале. Вы действительно предлагаете нам всё это раскопать, потратить сотни тысяч евро во время бюджетного кризиса только для того, чтобы создать себе и французскому правительству головную боль, которая им не нужна и не заслужена? Президент – мудро или нет – недавно извинился за роль Франции в геноциде. Он признал, что Франсуа Миттеран поддерживал тесную личную дружбу с правительством хуту Жювеналя Хабиариманы, оказывая его администрации финансовую и военную поддержку в борьбе с тутси. Франция стояла в стороне, когда началась резня; более того, порой мы способствовали побегу организаторов геноцида. Нашей стране должно быть стыдно за это. Мы были не на той стороне истории. Всё это выяснится на суде, Жан-Франсуа. Зачем подвергать страну такому испытанию?
Фурнье на мгновение замолкает. Он внимательно оглядывает каждого из стоящих перед ним офицеров, оценивая их реакцию.
«Ключевой фигурой геноцида в Руанде, о котором вы говорите, является женщина, в отношении которой уже ведётся расследование одним из моих коллег. Анализ показывает, что она владеет сложной сетью импортно-экспортных компаний, работающих в зонах свободной торговли и странах со слабым регулирующим надзором. Она, как и многие другие партнёры и члены семьи Дюваля, являются директорами подставных компаний с банковскими счетами в Турции, на Кипре и в Кении, многие из которых стали причиной сообщений о подозрительной деятельности. Почему? Потому что Дюваль использует их для отмывания денег в пользу любого гангстера, террориста или политика, готового платить ему 20% комиссионных. Активы этой женщины включают отели и рестораны в Найроби, Энтеббе, Киншасе и Дар-эс-Саламе, некоторые из которых настоящие, многие — фиктивные. Если вы хотите остановиться на ночь, например, в отеле «Opal Residences» в Браззавиле, желаю вам удачи. Такого отеля не существует». Единственная женщина в номере тихонько рассмеялась, лишь иронично фыркнув. «Большинство этих так называемых отелей, ресторанов, ночных клубов и коктейль-баров имеют историю поддельных счетов и необъяснимых вкладов. Они — часть обширной международной сети Дюваля, состоящей из законных и незаконных предприятий, каждая из которых призвана сбивать с толку и скрывать правду».
Фурнье делает еще один глоток воды, как раз в тот момент, когда директор политической разведки наклоняется вперед в своем кресле.
«Должно быть, я пропустил этот отчёт, — говорит он. — Кто эта женщина, о которой вы говорите?»
Фурнье отходит от стола и закрывает крышку ноутбука.
«У МИ-6 есть для неё прозвище, — отвечает он. — Они называют её Леди Макбет».
OceanofPDF.com
Сегодняшний день
OceanofPDF.com
1
Робин Уитакер пил безмолочный лапсанг сушонг в пыльном, почти хаотичном подвале своей художественной галереи в самом сердце Пикадилли, когда услышал приветственный звонок. Он поднял глаза и на запотевшем экране видеонаблюдения увидел, что в помещение вошел высокий, элегантно одетый чернокожий мужчина лет сорока. Обычно его встречала одна из девушек за стойкой, но Жасмин и Айеша были больны – у первой был бессимптомный ковид, у второй – проблемы с психическим здоровьем, – поэтому Уитакеру самому пришлось подниматься по короткой винтовой металлической лестнице, чтобы встретить покупателя.
В обычный день ему везло, если в галерею заглядывало больше полудюжины посетителей. Обычно это была пара туристов, мошенник, желавший сбыть третьесортную акварель, прохожие, укрывшиеся от неизбежного лондонского дождя, или настоящий коллекционер, интересующийся одной из выставленных работ. Дни Уитакера были застойными, особенно после пандемии, и продажи были редкими. Тем не менее, наценка на его работы была настолько значительной, что ему достаточно было продать всего одну-две картины в месяц, чтобы удержаться на плаву.