Часть меня всё ещё фантазирует, что сегодня вечером я выйду на сцену, и Хендрикс будет там, в толпе, улыбаясь мне своей дерзкой ухмылкой. Это наивное, глупое желание, и, хотя я знаю, что это так, маленькая частичка меня сокрушается, когда этого не происходит.
Наши дни
На заднем сиденье лимузина Хендрикс просовывает руку мне между ног, и я смахиваю её.
— Серьёзно, — шепчу я. — Мы почти в студии. Даже не пытайся.
Он смеётся.
— Обязательно упомяни в интервью, насколько ты самодовольна, — шепчет он. — Потому что я даже не пытался заигрывать с тобой.
— Неважно, чувак. Ты всегда пытаешься выставить свой… — мой голос затихает, и я бросаю взгляд на тонированное зеркало, отделяющее нас от водителя.
Хендрикс прижимается губами к моему уху, и у меня мурашки бегут по коже, когда его дыхание щекочет мою кожу.
— Член? — спрашивает он. — Засунуть мой член в твою тёплую влажную киску?
Он произносит эти слова, и это как автоматический ответ — я сразу становлюсь влажной.
— Прекрати, — приказываю я, отодвигаясь на другую сторону сиденья. — Веди себя прилично.
— Да, мэм, — говорит он. Но Хендрикс хихикает себе под нос.
Я показываю ему язык, и он улыбается мне.
— Осторожнее высовывай язык вот так, сладкие щёчки, — мягко говорит он. — Или я дам тебе что-нибудь полизать.
— Прямо здесь, в лимузине? — спрашиваю я. — Ты бы не посмел.
Хендрикс начинает расстёгивать штаны, и я визжу громче, чем хотела, а водитель приоткрывает окно, спрашивая, всё ли со мной в порядке. Хендрикс, конечно, само воплощение ангела.
— Да, я в порядке, — отвечаю я, свирепо глядя на Хендрикса, когда окно снова поднимается.
Хендрикс берёт мою руку и прижимает её к передней части своих брюк, показывая мне свою твёрдость. Мне следовало бы отдёрнуть руку, но я позволяю ей задержаться там на мгновение дольше, чем нужно. Когда машина резко останавливается, я отдёргиваю руку и смотрю в окно, изображая невинность. Изображая профессионализм.
Так или иначе, что, чёрт возьми, случилось с моим профессионализмом? Я — гигантский клубок потребностей, желаний и вожделеющий Хендрикса. Мы как два старшеклассника, неутолимые в своей жажде друг друга. Я удивлена, что моя страсть к нему не написана у меня на лице, которую может прочитать весь мир.
По крайней мере, я надеюсь, что это не так.
Иногда я наблюдаю за ним, когда он спит. Он не знает, но я наблюдаю за ним, когда он видит сны, его сон прерывистый. Он не сказал мне, о чём его сновидения, а я не спрашивала. Но моё сердце болит за него.
По телевизору репортёр задаёт мне простые вопросы — о моём альбоме и прошлогоднем туре:
— Недавно вы продали с аукциона весь свой гардероб и собрали полмиллиона долларов для ветеранской организации.
— Трудно поверить, что у меня было так много одежды, — отвечаю я, внезапно смутившись. Чуть больше десяти лет назад моя мама едва могла позволить себе купить нам кроссовки. Сейчас я ношу туфли за тысячу долларов.
— Некоторые люди раскритиковали этот шаг как вопиющий акт консюмеризма, уничтожающий старое, чтобы освободить место новому.
— Я… — я на мгновение замолкаю. Предполагается, что я буду придерживаться сценария, расскажу о том, как проблемы ветеранов всегда были важны для меня, о том, как я хотела сделать пожертвование, которое было важно лично мне, а не просто выписать чек. Хендрикс стоит сбоку от съёмочной площадки и подмигивает мне. — Знаешь, на самом деле это была вообще не моя идея.
Репортёр наклоняется вперёд, нахмурив брови, что, я уверена, является одним из тех «навыков слушания», которым её научили в школе журналистики, чтобы казаться вдумчивой.
— И кого мы должны благодарить за это?
— Это была идея друга, — говорю я. — Я имею в виду, моего сводного брата. Хендрикса. Он друг. И ветеран. Думаю, ну, можно сказать, что он организовал всё это.
Я болтаю, нервничаю, когда говорю о Хендриксе, и, возможно, нужно заставить себя притормозить и сделать глубокий вдох, чтобы не продолжать болтать и не раскрывать все свои секреты на съёмочной площадке. Я уже чувствую жар на своих щеках, румянец, который появляется у меня, когда я говорю о Хендриксе.