Уже возвращаясь обратно, на глаза ему бросилась картина, висевшая на стене прямо напротив входа. В потёмках было не разобрать, но кажется, та изображала некую усадьбу. Ничего выдающегося: новодел с претензией на старинность. Глаз агента «С» зацепился за неё только потому, что она, во-первых, криво висела, а во-вторых, окна усадьбы явно были современными — пластиковыми. Да и в целом поискать такую же безвкусицу ещё надо было.
«Мда уж», — покачал головой Смит и вернулся не только на прежнее место, но и к прежним мыслям. — «Неужели у меня теперь каждая спокойная ночь будет такой?»
Его била дрожь, вызванная отнюдь не ночным осенним холодом. Вокруг вообще-то была никакая не ночь. Пол-одиннадцатого, если верить часам, почти середина дня, но при этом ни намёка на Солнце или его свет. Только тёмное, затянутое низкими алыми тучами небо.
Холодно тоже было отнюдь не в привычном смысле. Всё дело состояло в неком подсознательном ощущении надвигающейся беды. Такой холод бывал на кладбище, когда смотришь на могилу, например, ребёнка. И не важно, что вокруг лето и жара — всё равно будет холодно, даже если стоять на самом солнцепёке.
Знал агент «С» и ответ на свой вопрос — да, будет. Теперь-то он знал, чего бояться. Видел, чего нужно бояться. Между Смитом и Кортни с остальными пролегала бездонная пропасть в виде накопленных знаний о различной жути. Агент «К» так спокойно спала не потому что породнилась со страхом, не потому что победила страх и даже не из-за её стальных яиц, хотя это утверждение определенно требовало проверки. Кортни знала столько всего, что страху просто не хватало места в её голове. Возможности человеческого сознания оказались недостаточными для обработки такого объема информации. Потому страх, в случае агента «К», остался где-то за скобками уравнения её жизни.
Были и иные методы решения данной проблемы. Раджеш не боялся, потому что пытался понять этот странный мир путём разложения его на простейшую математику. Формулы, даже самые сложные — плохой материал для ужастика. Джек же не боялся, потому что собственноручно разломал свой моральный компас до такой степени, что умудрялся получать извращённое удовольствие от чего угодно.
У Тиффани же была ВЕРА. Большими буквами. И она была столь крепка, что даже сейчас, когда агент «Т» утратила связь со своими богами, её вера нисколько не поколебалась. Хотя кое-что Тиффани, как оказалось, всё же смущало.
— Я посижу рядом, послушаю, как ты дышишь, — сказала она, неожиданно появляясь рядом с агентом «С». Это не было вопросом, поэтому агент «Т» осторожно присела рядом, прямо на пол, и немигающим взором уставилась на Смита. Казалось, её бездонные зелёные глаза светились в темноте, как у кошки.
— Э-э-э, конечно…
Агент «С» хоть и провёл с Тиффани уже достаточно времени, так и не смог определить своего отношения к ней. Чаще всего она стояла где-то там, в области периферийного зрения, совершенно незаметная для окружающих, и загадочно улыбалась, слушая чужие разговоры. Но когда агент «Т» обращала на себя внимание — она пугала Смита до дрожи.
— Тебя что-то смущает? — уловив беспокойство, осведомилась Тиффани спустя некоторое время и бессчетное количество косых взглядов в свою сторону.
Агент «С» постеснялся сказать правду в лоб. И потому спросил, соблюдая всевозможную, но совершенно бессмысленную, учитывая собеседника, деликатность:
— Зачем тебе слушать моё дыхание?
— Из-за тишины.
— Тебе не нравится тишина? — удивился Смит.
— А кому она нравится? — ответила вопросом на вопрос Тиффани, но не дожидаясь ответа сама же и рассказала. — Обычно я слушаю шёпот богов. Они никогда не замолкают. Не замолкали прежде…
— И о чём же шепчутся боги?
Не то чтобы агенту «С» так уж хотелось знать. Куда сильнее ему не хотелось сидеть в той самой тишине, да ещё под пристальным взором зелёных глаз.
— О всяком. Иногда о вещах, которые я вижу; иногда о чём-то, чего мне никогда понять; порою их рассуждения забавны, а иногда очень наивны. Мне этого не хватает. Тишина — это плохо.