Мир потускнел, посерел и начал отекать, словно воск. Карен на прощание кисло улыбнулась одними уголками рта и сказала:
— До встречи. Когда-нибудь. И передавай привет К…
Кому именно она закончить не успела. Раздался новый голос.
— Должен признать, ты меня удивил.
Вокруг была уже не проезжая часть, а изящно и со вкусом обставленная комната. Много резного дерева, золота, серебра, драгоценных камней и кожи. В воздухе витал аромат дорогих сигар, ещё более дорогого алкоголя и, довольно неожиданно, серы. Стены украшали картины, изображавшие, как Семён разобрался спустя какое-то время, Ад.
Освещала комнату люстра. Грубая, словно её слепили из первого попавшегося под руку металлолома, и даже слегка ржавая. Источником света служили семь лампочек, какие ожидаешь увидеть в заброшенных деревенских домах, а не по соседству с алмазами.
Имелось несколько массивных, очень высоких — под самый потолок — книжных шкафов. Полки их были заставлены массивными трудами, глядя на которые в уме само собой возникло слово «фолиант».
Присутствовал в помещении камин. Довольно заурядный, если так посмотреть. Выделяла его не кирпичная кладка, а пламя, мерно танцевавшее по поверхности пары грубых брёвен. Оно выглядело хищным и алчным. Чисто интуитивно, с первого взгляда Семён понял, что одного прикосновения такого огня хватит, чтобы сгореть кому и чему угодно. Оставалось лишь догадываться, что же за брёвна такие служат ему топливом.
— Это тот самый кедр, под которым подлый Сет закопал часть тела своего брата — Осириса.
Голос исходил из обращённого к камину кресла. Оно немного напоминало трон, который потрудились сделать удобным. Подле находился столик с источниками запахов сигар и алкоголя.
В кресле кто-то сидел. Хотя Семён был здесь на своей памяти впервые и находился позади спинки, он откуда-то знал, как выглядит заговоривший с ним. Черноволосый мужчина лет сорока. В синем деловом костюме, желтой рубашке и красном галстуке. Весь его вид навевал мысли о сделках. Однако цепкий взгляд красных глаз и лёгкая улыбка на лице вызывали совершенно иные ассоциации. Об ужасах и страданиях тех глупцов, что согласились на сделки с ним.
— Ты удивил меня, Семён, — повторил незнакомец.
«Незнакомец ли?»
— Мы знакомы?
В следующее мгновение кресло само, без каких-либо промежуточных движений оказалось развернуто к Семёну. Мужчина держал в руках бокал с чем-то рубиновым, к которому, впрочем, похоже, не собирался прикладываться. На его губах плавала ухмылка, перемещаясь из одной стороны рта в другую. Мужчина слегка склонил голову в несколько неестественном умилении. Так живодёры смотрят на щенков.
— Ах, как же меня забавляет эта ваша человеческая черта — забывать или не замечать то, чего, по мнению вашего тщеславного мироощущения, не могло быть. Некоторые называют это механизмом психологической защиты. Но я считаю иначе. Напротив, это атака на мир вокруг вас. Способ привести его к простому и понятному вашим жалким умишком виду.
У Семёна закружилась голова. Дело было в манере речи мужчины. Он говорил много, ёмко и сложно, но это всё умещалось в кратчайший миг времени. Этакая высококонцентрированная мысль, которую забивали раскаленным гвоздем кувалдой тебе прямо в мозг.
— Ты, конечно же, заявишь, что не помнишь ни нашего разговора, ни меня, ни сделки. Так? — Не давая и слова вставить, незнакомец продолжил: — Почему же тогда у тебя на руке мой знак?
«Знак», вопреки ожиданиям, оказался не каким-то символом или руной. Это был текст, как в договоре, очень мелким шрифтом, но тем не менее вполне различимый для прочтения. Более того, текст этот, подобно речи незнакомца, усваивался мозгом, как жир губкой. Стоило лишь глянуть — и всё становилось понятно.
Согласно тексту, Семён заключил с Симом — так звали сидевшего в кресле — соглашение о попечительстве. Фактически Семёна усыновляли с гарантиями «трудоустройства» и «неприкосновенности». Оба этих слова имели сноски, но никак не пояснялись текстом на ладони.
— Я нигде не работал уже несколько лет, — сказал Семён, решив не касаться темы неприкосновенности.
Эта въедливость вновь заставила его задуматься о состоянии своего разума. Последние месяцы жизни он уже не различал, где явь, а где бред. «Провалы» стали обыденной частью каждого дня. Какие-то сложные мыслительные процессы вызывали лишь боль. Даже речь и та стала несвязной.
Но сейчас всё было иначе. Семён не был глупым до того, как стал адреналиновым наркоманом, но и гениальностью не мог похвастаться. Однако сейчас его мозг работал на запредельных скоростях. Как идеально отлаженный механизм.