Наконец появился главный виновник происходящего. Максим-Максимыча было прямо не узнать. Прихорошившийся, бойкий, подвижный, в ярком халате восточного кроя, непрерывно улыбающийся. Самый настоящий, нестареющий дамский угодник.
Полностью соответствуя этому впечатлению, он подскочил к «гостям» так, словно вправду был рад их видеть. Ламель оказалась вогнана в краску комплиментом; Мастера отечески приобняли; Джеку отсолютовали, словно слослуживцу; Тиффани удостоилась некой фразочки, сказанной шёпотом; Раджеша по-дружески подкололи фокусом с пятном на рубашке; Смит невольно усмехнулся рассказанной во время рукопожатия шутке; и только Кортни на это всё не поддалась.
— Пошёл нахуй, — буркнула она, стоило Максим-Максимычу встать перед ней.
На мгновение агенту «С» захотелось сказать, что не стоило быть таким грубым с хозяином, но затем он переборол этот внезапный приступ симпатии. Следом и остальные пришли в себя. Вряд ли их по-настоящему пытались околдовать. Скорее просто проверяли — вдруг сработает.
— Улыбайся, пока можешь-ц, пей столько, сколько можешь-ц выпить, ешь, сколько можешь-ц съесть! — бодро, нисколько не обидевшись, ответил агент-предатель. — Вы ещё поймёте всю мудрость-ц этих простых слов.
— Хуюдрость, — парировала как могла агент «К». — Что это, — она обвела рукой зал, — за ёбаный цирк?
— Я же уже сказал, ц-ц-ц. — Мерзко цокая языком, Максим-Максимыч направился к столу, жестом приглашая присоединиться к нему. — Возможность улыбнуться, выпить, поесть. Может статься-ц, последняя в этой жизни, м?
— Мечты-мечты, — фыркнула Кортни.
Несмотря на явно пренебрежительную реакцию, за стол она всё же села. Лишь затем, чтобы в следующее же мгновение выхватить пистолет и выпустить в агента-предателя целую обойму. Тот даже не шелохнулся. Выстрелы-то были, пули вылетали, но никакого «затем» не происходило. Вообще ничего не случилось, будто стреляли из игрушечного пистолета.
— Нет, — коротко прокомментировал попытку Максим-Максимыч без всякой злобы.
Переглянувшись, к Кортни постепенно присоединились и остальные. Было что-то до омерзения неприятное вот так сидеть весь на нервах, при оружии, за столом, полным чего угодно, но не еды. Различной снеди скатерть-самобранка наготовила очень много, но вся она без исключения была совершенно невкусной. То, что надо было жарить — пережарили; вареное — недоварили; солили либо чрезмерно щедро, либо так, словно вообще не знали о существовании соли; сахар повар, если таковой имелся, экономил, как и большую часть других специй; зато перца в каждом блюде было с запасом и в ассортименте — молотый, горошек, перетёртый, стручковый и цветной. С алкоголем было не лучше. Горькое вино, кислая водка, водянистый коньяк с омерзительным запахом и всё в таком духе.
Максим-Максимыч, впрочем, этого совершенно не замечал. По тому, как он жадно ел, пил и одновременно пытался вести светские разговоры, было видно, что ему решительно всё равно на качество еды или тот факт, что кроме него едой никто особо не заинтересовался.
— Ты говоришь, дескать-ц, прятаться нужно, да-а-а?! А что толку-ц?! — спросил Максим-Максимыч, для вида стукнув по столу кулаком, обращаясь к Кортни.
Вообще-то при нём она этого не говорила. И тут не ясно было — понимал ли агент-предатель их мышление настолько хорошо или же попросту был в курсе разговора на лестнице.
— Годки идут-ц, — выждав немного и не получив ответа, продолжил агент-предатель, — а петелька на шее становится всё уже и уже. Хрипеть уж получается-ц с трудом, а им всё мало! Вашенская эта Организация год от года жестит всё больше, а меры знает всё меньше-ц! Уж мне-то не рассказывай эти сказочки!
Кортни до того уныло гоняла по тарелке крошечную порцию оливье за авторством глухого, слепого, лишённого обоняния, а также безрукого повара, но отвлеклась и решила всё же ответить:
— А кто не жестит, дед? Повсеместные культы, секты-хуекты, интернет, заваленный куплей-продажей всякой аномальной пиздотени, куда не плюнь — какая-нибудь ебака уже поджидает за углом. Мир катится в пизду. Как говорится: «мы на пороге грандиозного шухера». С тобой, без тебя — Потусторонняя война грядёт.
Смиту эта речь показалась таким типичным разговором за праздничным столом. Разве что это было не бормотание на тему политики и экономики. Чувствовал он себя соответствующе — слушать-то слушал, а сам сказать ничего толком не мог.