Покачивающийся, захмелевший Смит поступил аналогичным образом, разве что его деньги были другого цвета, да и на «чай» он оставил как ни крути меньше. Так или иначе, Алунет не возражала.
— До встречи, ребята! Заходите ещё!
Уже в самых дверях агент «С» мельком осведомился:
— Что было бы, если бы мы вели себя, кхм, плохо?
Ответила ему не Кортни, а Алунет, которая вроде бы осталась где-то позади. Несмотря на это, голос её прозвучал совсем-совсем рядом, практически на самое ухо:
— А как поступают с плохишами, что хамят бармену, портят мебель или имеют глупость не заплатить в твоём любимом кино, а, Сёма?
Пробуждение
Хотя Смит выпил всего три бокала не самого крепкого пива, чувствовал он себя пьяным. Не вдрызг, но прилично. То ли пенное было не таким уж простым, то ли агент «С» за год воздержания настолько отвык от алкоголя. Весьма насыщенный денек тоже не мог не сказаться. Так или иначе, его восприятие притупилось, а ноги заметно заплетались, так и норовя отправить хозяина поздороваться с холодной грязью улиц Энмалеста.
Кортни до поры терпеливо шла рядом, неторопливо покуривая и задумчиво поглядывая на затянутое тучами чёрно-серое небо. Она не столько протрезвела, сколько перестала изображать опьянение. Надолго запаса её терпения не хватило:
— Хочешь шею сверну? Хуяк — и всё. Больно не будет, тебе полегчает. Такая работающая хиропрактика.
Смит, стремительно трезвея на фоне таких угроз, не без удивления на неё посмотрел. Как оказалось, Кортни была в курсе того, что, если он умирал, то его потребности, такие как сон или прием пищи, вроде как «сбрасывались».
— Что? Думаешь, я не слышала, как ты вчера посреди ночи с крыши наебнулся? Я всё гадала, чё ж ты вызвался дежурить за Джека, а оно вон чё. Пиздец, оригинальный, конечно, способ взбодриться, ничего не скажу.
Поморщившись, агент «С» отказался от предложения полечиться «хиропрактикой». К тому же ему не хотелось, чтобы остальные знали об этой его особенности. Иначе, он вполне резонно подозревал, дежурить ему придётся каждую ночь. Хочет он того или нет. И еду на него перестанут брать — она тоже ему не потребуется.
В конце концов, Смит считал это всё — сон, еду, справление нужд — естественной частью человеческой жизни. Отказ от этих «привычек» облегчит, сделает жизнь проще, но неизменно повлечёт за собой и другие отказы. Что в конечном счёте превратит агента «С» в некое существо, лишь выглядящее человеком. Вместе с такими мыслями в голове невольно всплывал образ Тиффани.
— Пускай лучше само. Естественным путём.
— А-а-а, ну ты же у нас дохуя какой натуральный! — Ухмыльнулась Кортни, но потом вдруг резко стала серьёзной и огляделась. — Что-то, блять, не так. Очень сильно не так.
Смит тоже это почувствовал. До сих пор эта ночь была как две капли воды похожа на предыдущую. Тёмная, серая и безжизненная. Но вдруг по Энмалесту словно прокатилась волна энергии. Город просыпался, пробуждался от векового сна. В этот же момент загорелось уличное освещение.
— К общаге, живо! — выбрасывая сигарету, крикнула на ходу Кортни.
***
Хотя бежать было всего-ничего, они опоздали. В том смысле, что толпа уже собралась возле заброшенного общежития. «Толпой» это сборище на несколько десятков жителей, конечно, могло быть только по меркам Энмалеста, но всё же.
И пускай их было немного, да к тому же собравшиеся разбились на две практически равные по численности кучки, всё же это сборище внушало определённые опасения. Впрочем, заходить в общежитие энмалесцы не спешили, как и в принципе предпринимать что-либо. Так что Кортни со Смитом встречали пускай и агрессией, но агрессией пассивной. В основном гудением или же криком:
— Верните профессора! Убирайтесь из нашего города! Прочь отсюда!
Глядя на эти перекошенные злостью лица, агент «С» невольно потянулся к своей сабле, но его руку остановили:
— Обожди, — шепнула агент «К».
Медленно, словно подходя к дикому, испуганному зверю, она направилась к толпе, попутно кого-то в ней выискивая. Смит осторожно ступал за ней, готовясь к бою.
Вблизи при плохом освещении разъярённые энмалесцы производили тревожащее впечатление. Грубые фигуры собравшихся напоминали языческих истуканов. Пылая праведным гневом, они ещё сильнее обнажали своё происхождение из совершенно другой эпохи. У кого-то это проявлялось в остатках старой одежды явно военного кроя. У других в причёсках и бородах. Третьи ругались на незнакомом языке. Те же из них, кто ругался на понятном русском, делали это в весьма неожиданных в таком контексте словах и выражениях, вроде: