Напоследок Смит ещё раз огляделся в надежде что-то заметить. Увы, всё, что он заметил, вернее, понял — что многочисленные визитёры до них начисто стёрли картину произошедшего. А ведь такое количество жижи, особенно на полу, вкупе с пылью и паутиной, не могло не запечатлеть развернувшейся здесь сцены.
***
Оранов существовал — иное слово было просто неуместно — в безликой халупе с фактически отсутствующим внутренним убранством. Если, конечно, не считать за таковое перекошенную, уродливую мебель с порванной обивкой и ржавую, всю в паутине жестяную посуду. Само жильё было крошечным: прихожая, где трое не разминутся; кухня чуть побольше, которой никто не пользовался лет эдак десять минимум; и удивительно обширный на их фоне рабочий кабинет, занимавший две трети внутреннего пространства дома. Помимо размеров его выделяли также наличие следов жителя.
Уродливые стены хибары здесь были спрятаны за книжными полками. Причём было видно, что книги периодически как минимум доставались. На полу лежал классический советский ковёр с малопонятным узором. Присутствовала даже некая койка, напоминавшая диван, правда, ныне заваленная кипами бумаг. Они же покрывали собой густым слоем рабочий стол.
— Оралов продолжает заниматься какой-то мутной хуйнёй, — оценила Котрни, бегло осмотрев пару листов. — Только ею и занимался.
Сложно было с ней поспорить. Бумаги были почти целиком покрыты формулами, расчётами, графиками и таблицами. Редко, но встречались записи от руки, аккуратным, очень деловым почерком. Такой почерк мог быть только у человека, искренне и всецело убежденного, что пометки от руки — это самое главное в любом тексте. Увы, но понять, в чём же суть, Смиту не удалось. Как и остальным. Больно путанными и хаотичными были записи. Хотя несколько слов и выделялись из-за своего постоянного упоминания: «Теофагия», «Завеса» и «Налка». Так или иначе, чем бы там ни занимался профессор, но подходил к этому с позиции твёрдой науки.
Прямо над столом, на оставшемся свободном от шкафов участке, висели два портрета — единственное во всём жилище, что по праву можно было назвать убранством. Сталина не узнать было невозможно. Личность на втором портере Смит определил контекстуально — это был Трофим Лысенко.
— Ещё один культист Плоти, ошибочно полагающий, что вечное гниение лучше смерти, — прокомментировал увиденное Данте, загадочно улыбаясь.
— «Культист Плоти»? — переспросил Смит, заинтересованный новым словосочетанием.
В Организации в целом не отрицали существование различных враждебных сущностей, культов и даже конкурирующих структур. Однако в конкретику не углублялись, видимо, резонно подозревая, что агентам будет сложно предать, если они не будут знать, в чью пользу предавать.
— Саркиты, сами себя именуют «Налка», — они же адепты Мясных богов, — добавила Кортни и, встретив полное непонимание, отмахнулась. — Значит и не надо оно тебе. Воспринимай их как каннибало-вампиро-оборотней.
Что бы ни случилось с Орановым, оно очевидно случилось именно в сарае, а не здесь. Кабинет, конечно, пребывал в крайне запущенном состоянии, но «естественно» запущенном. То, что многочисленные визитёры не привнесли сюда особого разгрома, говорило о том же самом — их это помещение не заинтересовало.
Самым интересными в этом всём бумажном хламе оказалась вырезка газетной статьи. Заметка о пропаже семьи Нестеровых. Оранов счёл нужным её сохранить, но, конечно же, не оставил каких-то особых указаний насчёт того, зачем он это сделал.
Смит, закончив осмотр, уже собирался сказать, что им тут нечего больше искать, но, как оказалось, он всё это время стоял на самом важном. Единственном, что во всём жилище представляло какой-то интерес.
— Данте, убери эту безвкусную хуйню с пола! — кивнув на ковёр, приказала агент «К».
Тот, а точнее его узор, оказался не так прост, как могло показаться. Маг, морщась, присел и принялся разглядывать ткань, при этом бормоча:
— Руна третьего уровня, замаскированная под персидское шитьё. Да, назвать это безвкусицей — похвала дилетантизму творца! — Он с неодобрением покачал головой. — Ну что за скорбный, убогий век! Как это могло прийти на смену нам…
— Джек правда настолько старый, что они где-то пересеклись? — не то чтобы скрываясь, но всё равно шёпотом спросил Смит.
— Нет, конечно, — ответила Кортни. — Хуй его знает, где они повстречались и как «срослись». Но было это, самое большее, лет тридцать назад.
Почему её ответ был таким бессодержательным, ясно говорила отсутствующая реакция самого Данте. Он, несомненно, слышал разговор за своей спиной, но ничего не сказал, не конкретизировал и не опроверг. Зато, когда маг закончил возиться с руной, то сразу же громогласно, с самодовольством заявил: