Однако этого, слава Богу, не случилось
И вот уже Диоген нараспев, как глашатай на ринге, объявляет имя очередного бойца:
— Валериус! Любимец граждан Феодосии, Пантикапея, Фанагории, Горгиппии и других полисов Боспора. Поэтический учитель Митридата VI Евпатора. Валериус!!!
1 век до н. э.
Крепко стоящий на ногах, не выходя из застолья, где сидел между Анахарсисом и Анакреоном, седоголовый невысокий толстяк, дожевывал очередную оливку, простодушно дослушал аплодисменты, пересыпаемые невнятными выкриками заметно охмелевшей аудитории, и начал:
Ты улыбалась, глядя на меня.
Ты вытирала макияж и слезы.
В меня входила на рассвете дня,
Полуночные наблюдала позы.
Читая тайну на лице твоем,
Так свойственную чувственной натуре,
Я искажал в себе, как водоем,
Изъяны потрясающей фигуры.
Ты уходила. Я пустел и ждал,
Когда во мне ты отразишься снова,
Когда исполнишь сердце светом слова,
Когда наполнишь, как вином, бокал.
Твой свет живет в пространстве анфилад.
Но он там слабнет по закону Ома..
Я помню все. И тот последний взгляд,
Когда ты собралась уйти к другому.
Когда ушла ты, опустел мой дом.
Я стал обычным крашеным стеклом.
Я — зеркало. В него смотрелась ты.
Как дальше жить без этой красоты?!
— Эмпедокл!!! Поэт, врач, философ, политический деятель. Автор поэм «О природе» и «Очищение». В подтверждение своей божественности бросился в кратер Этны. И доказал. Что бессмертие существует. Вот он перед нами — цел и невредим. 5 век до н. э.
Эмпедокл, красивый и молодой, начинает, хмельно и весело скандируя каждое слово:
Был, конечно, древним греком
Безупречный предок мой.
Был хорошим человеком…
Но, входя к себе домой,
Он крушил свой мир в осколки,
Он искал на книжной полке
Анахарсиса или же
Диогена. Тот был ближе
И понятнее. Но тут
На баклагу натыкался,
(Назывался так сосуд),
В коем бился и плескался
Вермут — вечности приют.
Винограда и полыни —
Вермут — горькое дитя —
Он таков с тех пор поныне —
Двадцать пять веков спустя.
Вермут — женское вино —
Золотист и даже сладок.
Горечь выпала в осадок —
Камешком легла на дно.
Мир пластается, как нерпа,
Неуклюж, тяжел, влюблен.
Мне Эрато и Евтерпа
Помогают с двух сторон.
— А теперь — Я, — дождавшись, пока стихнут последние аккорды оваций, и Эмпедокл в один мах осушит свою чашу изабеллы — провозгласил Диоген. — Иногда я тоже, посиживая в бочке, сочиняю всякие глупости.
Итак, перед вами, сограждане и гости этого пира, Диоген Синопский. Философ — циник. Аскет, юродивый, герой бесчисленных анекдотов. Гражданин мира.
4 век до н. э.
Слушайте и смейтесь!
Прямо с праздника крестин
До сих пор иду сквозь август —
Не Блаженный Августин,
И, тем более, не агнец.
Я — Петрарка, Я — Чюрленис,
Мандельштам и Кантемир…
Я последний свой червонец
Отдаю борьбе за мир.
Пусть он лопнет, пусть он треснет
Этим знойным жарким днем.
Знаю, он потом воскреснет.
В упоении моём.
Поскорее, божий олух,
Дай холодного вина.
У меня на сердце молох,
У меня в душе война.
Нельсон я или Кутузов,
Митридат ли, Апулей,
Одинок, в обнимку ль с музой…
Все без разницы: «Налей!».
На том казалось, и надо было бы закончить эту прекрасную часть пиршества. Потому Диоген и объявил себя, что список желающий исчерпался. И когда, он, завершив декламировать, под усталые аплодисменты пошел к бочке и, взяв у растерявшегося мальчишки ковш, зачерпнул саперави и прямо из ковша принялся жадно алкать божественный нектар, на середину зала вышла знойная женщина. Стройная, с обнаженным по последней моде пупком… С золотой заколкой в густых распущенных волосах… Все «Стойло» снова затихло. И кто–то, кажется, с антресолей вскричал: Сапфо!!! И низы стали вторить: «Сафо! Сафо!». А за главным столом некто, кажется, изрядно упившийся Архелох. провозгласил: «Да, здравствуют лесбиянки!» Зал окатила небывалая овация.
— Да! — разнесся ее глубокий, как бы позолоченный изнутри голос. — Меня объявлять не надо! Все меня знаете?
— О! Да! — выдохнул зал парами марсалы.