— Привет, дружок! — начинал погоню за маленькой неокрепшей дичью Васильев, выпятив нижнюю челюсть, чтобы придать голосу мультяшности. — Давай обнимемся!
Охота была в основном удачной. Ведь современные дети вечно испытывают острую обнимательную недостаточность. Поэтому они с радостью бросались в плюшевые объятия и слёзно манипулировали матерями, если те пытались их вырвать из цепких лап хищника и утащить на встречу с пьющими подругами. Выбившись из сил, матери сдавались и, ненавистно зыркая на Васильева, кормили его платными снимками.
Днём же, когда солнце кипятило Никольский камень, Васильев нежился под сенью ГУМа. В это время из какой-то тёмной арки выныривал вечно жизнерадостный дед, взгромождался на раскладной стул, курильно прокашливался и заводил песни Утёсова. Пел он всегда как в последний раз, до треска разворачивая фамильную гармонь, опрокидывая голову назад и в особо драматичные моменты вытягивая вперед артрозные ноги в рваных сандалиях.
— Давно ты не видел подружку… Дорогу к знакомым местаааам…
Васильев выучил весь его репертуар и тихо мурлыкал в такт. Со стороны могло показаться, что Васильев в эти минуты отстранён и благостен, но это было не так.
Васильев с трепетом ждал Императрицу.
Екатерина Вторая Лисицина являлась народу в час дня и далее раз в полчаса до самого вечера. Царственно семеня некогда зелёными балетками, скрытыми под шелестящим нарядом в пол, она изображала величавую плывучесть по воздуху. Она медленно шла по Никольской, зеленью глаз сжигая и вновь возрождая всё живое на Земле. В жарком городском мареве она казалась миражом, сколь желанным, столь и недосягаемым, на что нельзя даже дышать, ибо оно тут же исчезнет…
Короче, охотилась Лисицина профессионально. От крупной дичи не было отбоя. Дичь вытаскивала из пасти пивное горлышко, присвистывала и с готовностью лезла в барсетку за пятихаткой, которая давала право на несколько секунд приобнять Самодержавицу за тонкую талию в ожидании вылета многопиксельной птички. Императрица пополняла казну и дефилировала дальше, оставляя за сдавленной корсетом спиной оправдывающуюся перед супругой жертву.
— Блять, Марин, не начинай, где я лапал-то?!
Васильев ненавидел их всех. Он готов был отгрызть их шаловливые лапы и прибить к Кремлёвской стене, как украшают отрубленными воровскими руками врата базаров в каком-нибудь Адене. Но Россия пока ещё не Йемен, и тигру Васильеву приходилось соблюдать Уголовный Кодекс.
Жуткая ревность объяснялась просто — Васильев был неизлечимо влюблён. Каждые полчаса, при виде Царской Особы, он засовывал в миксер боль, нежность, страдания, вожделение и отсутствие кислорода в лёгких, взбивал всё это дело в любовь и залпом опрокидывал в сердце. А вечером стягивал с себя полосатый костюм, засовывал в спортивную сумку и вечность ехал домой.
Где каждый раз происходило одно и то же.
— Почему нельзя купить баул побольше?! — недоуменно воскликнул костюм тигра, выпрыгивая из раскрытой сумки в прихожую.
— Да куплю я тебе сумку, задрал ты уже! В понедельник сгоняю на рынок.
— Бла-бла-бла. — Тигр по-кошачьи выгнулся, расправляя мятое тело. — Ты обо мне ваще не думаешь, Васильев.
— Думаю.
— Да-да-да… О бабёнке этой средневековой ты думаешь, а не о другане!
— Начинааааается.
— Продолжается! Чего сложного-то, я не понимаю?! Подошёл, за загривок схватил, в кафеху уволок, а там дело техники.
— Пельмени будешь?
— Буду, ты мне зубы не заговаривай.
— Ты её видел? Она… она… Ну чо я ей скажу?
— Я тя умоляю!! Комплиментик заковыристый ****анул, пока она соображает, за талию цап — и далее по вышеописанной мною схеме.
— Отстань.
— Яссссно. Тряпка.
— Я не тряпка.
— Тряпка-тряпка-тряпка-тряпка.
Васильев картинно принюхался. Тигр насторожился — это был плохой знак.
— Ты опять воняешь, что ли?! — «ошарашенно» спросил Васильев.
— Не-не-не, вот не надо. — Тигр отступил в комнату.
— Серьёзно, фууууу. Марш в стиралку.
— Это подлая месть за правду! — Тигр метнулся под диван, но Васильев успел схватить его за хвост и потащил в ванную.
— В стиралку, я сказал!
— Ну бля, пожалуйста! Я не высохну до завтра!!! — вопил тигр, цепляясь суконными когтями за ковёр.
— Мы оба знаем, что высохнешь! — Васильев был неумолим, яростно запихивая тигра в барабан.