… — Здарова, сын! — Отец обнял Разбегаева и пустил в дом. — Чифирнём?
Отмотав пятнашку за убийство в пьяной драке, он 20 лет как откинулся, но привычки остались.
— Бать. Я… — Разбегаев размотал шарф. — Я дерево!!!
Отец молча выключил газ и убрал чайник.
— Лиственница, если уж доёбываться. — Бывший зэк достал из шкапа литр. — Не под чифир беседа.
… — Лето, кажись, 88-го. — Отец смотрел в окно, уставившись в прошлое. — Да, точняк, из Афгана как раз вояк наших выводить начали. По всей Бурятии жарень. Погнали нас лес валить. А гнус, мама дорогая! Вертухаи псами воют, «Правдой» отмахиваются. Подошли мы, значит, с Пшеком к дереву, на руки поплевали, пилой его рррраз! А оно как за орёт белугою! Мы врассыпную, вертухаи в воздух как давай палить… Но делать-то нечего — план. Повалили мы, обсираясь, орущее дерево, короче. Ну и… Чо, шкатулки что ль из него ваять. Я тебя в цеху и выстругал от нечего делать. Где-то гвоздями сбил, где-то «Моментом» склеил… Он тебя так вштырил — всю ночь не угомонить было. В опилках неделю тебя прятали, потом через лейтенантика прикормленного бабе Зое передали. Я ей в уши налил, мол, врачиха зоновская от меня нагуляла. Она и поверила. Там смешно было — она тебя ж сразу крестить потащила. Батюшка тебя в купель — а ты не тонешь! Ну, в хорошем смысле… Вот такие дела, сынок.
Разбегаев долго смотрел на свои руки — обычные человеческие руки, с бледной кожей, сквозь которую проступали голубоватые стрелки вен.
— Фантасмагория какая-то… А кожа?! Волосы… Остальное…
— А-а-а-а, это всё Лившиц.
— Какой Лившиц?!
— Старый Лившиц. Хороший мужик, хоть и еврей. Костюмы на воле шил. Для всего Политбюро. На примерке Леонид Ильичу нечаянно булавку в позвонок загнал, ну и того с тех пор переклинило — причмокивать стал, с Чаушеску сосаться… Впаяли Лившицу вышку за покушение на Первое лицо. Типа китайский шпиён своими хитрыми иглами диверсию совершил. Потом на пожизненное поменяли — говорят, масоны ихние еврейские за него подписались, он им балахоны иерархические шил. Но это слухи всё… Короче, этот Лившиц из наших кирзовых сапог тебе кожу забабахал. Прослезился — мол, вот вершина творенья моего, и помер. На загляденье ты получился, сынок. Вся братва тебя любила. Ну окромя одного. Чёрт был, крысёныш, балагурил всё. Называл тебя деревянным терминатором, присланным из прошлого, чтоб посмотреть, победил ли мировой коммунизм. Мы его… ну не важно. А то ещё на червонец строгача наболтаю.
— Бать. А ты помнишь место, где дерево срубили?
— Такое забудешь. А чего?
— Съездить хочу.
…Всю дорогу до Улан-Удэ Разбегаев переосмысливал свою жизнь. Он нашёл много ответов. Почему его так любил школьный соловей. Почему его так тянуло в лес, где он чувствовал себя как дома. Он, наконец, понял, за что ненавидел Вигая. Не за халат и не за Круга. А за мерзкий, раздирающий душу звук рубанков о дерево. За хруст упавших стружек под ногами. За запах свежих трупов своих сородичей.
Добравшись на чадящем «ПАЗе» до лесной опушки, они шли с отцом по заросшей просеке, где когда-то зэки перевыполняли план по древесине. Отец вглядывался вдаль, вертел седой головой во все стороны — сверялся с одному ему известным ориентирам. Наконец, запыхавшись, остановился и ткнул никотиновым пальцем в старый почерневший пень, побитый мхом и гадами.
— Вот она где росла. Твоя мамка-то настоящая.
Разбегаев медленно подошёл, расчистил перчаткой снег на поверхности пня.
— Привет, мам…
Учитель приложил озябшую руку к мёртвому пню и… в глазах позеленело, от ладони пошёл пар — пробилось сквозь холод затаившееся материнское тепло. Щурясь и высунув язык, Разбегаев пересчитал еле видимые кольца на тёмном потресковшемся спиле — вышло ровно сто двадцать лет.
— С юбилеем.
Разбегаев достал из-за пазухи две гвоздики и положил у её выступивших корней. Молча постояли немного.
— Бать?
— М?
— Какой она была?
— Красавица. Статная, высоченная, ствол роооовный такой, крона ветвистая. Софи Лорен, а не дерево.
— Высоченная, говоришь? Хм. Чёт у меня не срастается. На меня полено ушло, так? А остальное куда делось?
— А я знаю? Её ж пополам распилили. Тебя мы забрали. А вторую половину — пятый отряд.
— А есть контакты у тебя кого с пятого-то?
— Не помню, щас в книжечке посмотрю… — Отец достал блокнот, наслюнявил пальцы, пролистал. — Во, Миха Холодец с пятого. А на кой тебе?
— Поехали в райцентр. Родню мою искать будем.
… — Ну ты даёшь, Разбегай! — Сиплый голос Холодца еле продирался сквозь треск помех и доярки Деменчук, звонившей дочери в Канаду из соседней кабинки. — Я там помню?! Хотя… А, погодь. Столы мы тогда делали, во. Для кафе «Встреча»!