Быстро затушив сигарету и шумно выдохнув из лёгких смесь табака и картофеля (это может повредить мальчику — родится с отклонениями, задразнят!), Шевелькова побежала в квартиру, чтобы приготовиться. Достала из шкафа коробку из-под якобы итальянских сапог. Большими ножницами вырезала из верблюжьего одеяла что-то наподобие подстилки и бережно уложила в коробку. Вытащила из сушилки две миски, в одну налила воды, в другую накрошила картошки, обжигая трясущиеся от волнения пальцы, поставила обе миски рядом с коробкой. Закрыла все розетки, убрала провода. Забила старыми тряпками все щели в оконных рамах, чтобы ребенка, не дай бог, не продуло. Легла на кровать, переключила телик на «Карусель», и стала ждать чуда. И тут её скрутило от боли. Судорожно смяв простыню пальцами, Шевелькова взвыла. Боль была такая, будто кто-то сверлил тело изнутри. Кожа на груди вздыбилась и разорвалась — показалась зубастая головка младенца. Маленький Чужой удивлённо хрюкнул и уставился на полуобморочную Иру. Взгляд его был радостно-туповат. «Точно пацан» — пронеслось в голове Швельковой.
— Гришенька! — пролепетала она, улыбнувшись. И отошла.
Чужой-Гришенька подполз к её голове и обнюхал. Поняв, что он теперь сиротинушка, Чужой жалобно запищал. С маленьких глазок покатились слёзы, разъедая кровать и линолеум. Гриша неумело спрыгнул на пол, попил воды, загрёб лапкой картошку и забрался в коробку. Ему уже было 7 минут — 7 минут одиночества. Чужой свернулся калачиком и закрыл глаза. Его первый сон был тревожным — веки подергивались, а молочные клыки периодически скрежетали. В его напёрсточном мозгу пульсировала смутная цель — желание, передавшееся от матери. Матери, лежащей в крови, со счастливой улыбкой смотрящей остекленевшими глазами на мамину чешскую люстру…
…Через две недели, среди новостей об очередной химатаке в Идлибе, обмене шпионами и падении рубля никто не обратил внимания на пару скупых строк из криминальной хроники:
«В бассейне Белгорода молодой чужой насмерть загрыз местного жителя Станислава Р.»
Обычная история.
ИВАНЮК И НЕЧТО
Доподлинно неизвестно, когда в квартире Иванюка завелось нечто. Или полтергейст. Или Барабашка. В общем, что-то жуткое и потустороннее. Иванюк был человеком пьющим, поэтому о сожителе догадался не сразу. Регулярная утренняя пропажа зажигалок, денег и паспорта, необъяснимое перемещение носков и чувство тревоги преследовали его с восемнадцати лет. Но однажды болеющий Иванюк сидел на антибиотиках и посему был практически трезв. Он депрессивно возлежал на диване, когда из кухни послышался грохот посуды. Так случалось и раньше, когда объём грязных тарелок превышал объём раковины в три-четыре раза, поэтому Иванюк не счёл это чем-то сверхъестественным. Но, когда отчаянно захлопали дверцы шкафчиков, Иванюку стало не по себе. Он побрёл на кухню и встал как вкопанный — по столу катался огурец. Докатывался до края и перекатывался в противоположную сторону. Глядя на шоу огурца, Иванюк зарёкся пить и лечиться, ушёл в комнату и накрылся одеялом. Послышался скрип паркета — кто-то последовал за ним и остановился рядом с диваном.
— Кто здесь? — прорычал Иванюк, не давая яйцам нырнуть в живот.
В качестве ответа что-то сорвало с него одеяло и закинуло в угол комнаты. Оставшись в трусах и свитере, Иванюк вскочил и…
…Тут надо сказать вот что. Другой бы звонил в МЧС, убежал из дому или умер от страха, в чём нет ничего зазорного. Но Иванюк был не такой. Иванюк не привык бездумно решать проблему — он мудро старался с ней ужиться. Поэтому кран в ванной был примотан скотчем, яичница жарилась на вчерашней яичнице, а с тараканами был заключён пакт о ненападении (кроме совсем уж отмороженных, которые бегали прямо по Иванюку).
…Поэтому Иванюк вскочил, злобно схватил одеяло и, замотавшись в него как мясо в лаваш, в позе шаурмы бухнулся на диван.
— Отвали, скотина, — пробурчала Иванюк-шаурма.