— Почему у меня во рту вкус пива?!
Оба выглянули из-под крыла и синхронно задёргались в нервном тике.
Сухомлинская и Пяткин слились в жарком межвидовом поцелуе.
— Ты чё творишь, Пяткин?! — завопил Гриша.
— Всё-всё… — оторвался богатырь от пасти Сухомлинской.
— Теперь женись на ней! — прошипел горячий Сеня.
— Ты чё мелешь, идиотина?! — обратился Гриша к брату.
— А чё такого-то?
— «Чё такого»? А ну под крыло!
…Зашторив перепонки, Гриша зашептал Сене, заговорщицки оглядываясь:
— Ты реально не понимаешь, что ляпнул?! Какое жениться? Ты вкуриваешь вообще, что бывает, когда два идиота женятся?
— Чо?
— Бляяяяя, Семёёёёён!! Они, по-твоему, чем потом заниматься будут? А у нас кроме пупа еще кое-что общее имеется! Там вон, под хвостом.
— Блять!!!
— Ааааа, наконец-то дошло. Настало время нравоучительных бесед, брат мой! Твою мать, опять чувствую пиво! ПЯТКИН!!!!
…Далее под каждым из крыльев состоялись диалоги, полные возмущений, слёз и неловких пауз.
… — Ты с ума сошла! — орал Гриша на покрасневшую Сухомлинскую в правом крыле. — В кого ты такая?! Мы мудрые, блять, рептилии! А ты ваще башкой мелированной не думаешь! Это же Пяткин! Из всех этих тупых и хитрых людей ты выбрала самое тупое и хитрое! Ничтожное, подлое и алкоголичное!!!
— Ну вы же с ним дружите…
— Это совсем другое! Ты в курсе, что он женат?!
— Он обещал, что разведётся.
— Кто?! Пяткин?! Он обещал, что склеит все расхуяренные вазоны! Ты видишь здесь хотя бы один?! А? А тут развестись!
— Но он такой милый… Цветы дарит… Печенегов! Свежих! В битве ратной добытых!
— В какой нахуй битве?! Он их на невольничьем рынке у варягов скупает, самых дохлых, перед закрытием, по полушке за пучок!
— Ну и пусть! Пусть! Он на хитрости эти заради любви идёт! И я его люблю! Понятно?
— Понятно. Сидеть тебе под крылом год! Авось отпустит!
Гриша яростно задвинул засов на крыле, оставив Сухомлинскую в горестном одиночестве.
Под другим крылом шли разборки не менее драматичные.
— Не в зуб ногой, как это вышло, Симеоне… — затянулся Пяткин «беломориной», — Искра. Лёд и пламень. Будто током это самое… Химия между нами, братан. С первого взгляду. Ничо с собой поделать не могу. Вот те крест, как эти однобожники сраные говорят.
— Хватит врать, Пяткин. Знаю я таких как ты. Хочешь здесь запасной траходро… Бля, я даже фантазию включать не хочу! Тьфу!
— Ну может хоть разок? Мы ж друзья…
— Вот именно! А друзей не… это самое! Любишь сестру — люби! Но, это, знаешь, платонически!
— Ну как платонически, братан? Без этого?! Где ж такое на Руси видано?! Люди засмеют!
— А нас, блять, зауважают, да?! Короче, не дури головы и иди к жене. И хватит бычок тушить о чешую, больно же, сука!
…Поникший Пяткин ушёл домой и несколько дней не появлялся. А Сухомлинская стала показательно страдать. Она громко не ела, вздыхала и плакала навзрыд. Её любимым словом стало надрывистое «ненавижу!!!», а любимым занятием — чтение по ночам стихов собственного сочинения, что культивировало в братьях чувство вины вкупе с подглазными мешками от недосыпу. Пяткин иногда всё же напоминал о себе: по вечерам братья Сухомлинские «наслаждались» его отвратительным пением под подъездный гитарный бой, доносящийся с утёса.
— Я фотографию берууууу, в твои глаза с тоской смотрюююю…
— Пяткин, заткниииись!!!
— Всё-всё…
…А потом Пяткин явился с бланшем и справкой о разводе. Бланш и справка были настоящие, как и чувства страдающего Пяткина.
— Хоть в пепел сожгите, пацаны. Люблю и всё тут.
— А ну под крыло, — скомандовал Сеня Гришке.
Пяткин и Сухомлинская, не дыша, долго ждали решения. И оно было вынесено, и было оно тяжёлым, но избавляло братьев от позора и дарило Пяткину и Сухомлинской любовь со всеми вытекающими. К чести последних, они долго ему сопротивлялись, но братья Сухомлинские были непреклонны.
…И был наутро анонсирован бой насмерть. И собрался народ с летописцами в чистом поле посмотреть на него за бешеные деньги.
— Лююююююююдииииииииииииии дооооооооообрыыыыыыыыееееееееее! — взвыл конферансье, заглушая хруст капустных чипсов и пшикание морковной газировки.
И вышел в чисто поле богатырь Пяткин с булатным мечом наперевес.
— Выходи биться, чудище ****ое!!! — прогромыхал он фальцетом. И вылетел на него из-за туч страшный Змей Сухомлинские (с плачущей Сухомлинской под крылом), плюясь огненным смерчем. И схлестнулись они в эпичнейшей битве в 15 раундов по 5 минут. И снёс Пяткин Гришкину голову в 11-м раунде, а Сёмину — в 15-м. И стал он героем на все времена, и простили ему за это люди и развод с женой, и грех с рептилией, и долг в трёх магазинах. Не знали они, что подмигнул Гришка Пяткину перед смертью, а Сеня благословил шепотом. И умерли они как герои, а Пяткин прослезился дважды — сначала от горечи потери друзей, а потом когда деньги забирал за ставку на свою победу (коэффициент там был приличный). И стали они с Сухомлинской жить-поживать, да пригласили тайно половца залётного, который рептилию без лицензии прооперировал и лишил регенеративной функции. Ведь если бы два мужика выросли — опять для Пяткина деликатная дилемма, а о двух женских головах вообще речи идти не могло: ни с кем Сухомлинская делить Пяткина не собиралась.