Не было кур. Вообще. Обычно они шлялись где попало и трусливо неслись прочь, если оказывать им внимание. А тут тишина. Может, они в курятнике, подумала Медведская и заглянула за угол. Курятника не было. На его месте взгромоздилось деревянное строение странной формы, с покатой дверью, открывающейся вверх. Медведская пожала открытыми плечами («Папа не Гауди, но всё равно жжёт») и зашла в дом.
— Ма-маааа! Пааап?
— Доченька приехала! — скрепя половицами, из комнаты вышла мать и, орошая Медведскую приветственными слезами, троекратно её облобызала. — Гена, иди ссссюда!!! Твоя дочь на пороге, а ты в свой телевизор!
— Так я бегу, Валь, бегу! Здарова, дщерь! — со звуком отлипающей присоски отец оторвал лик от экрана и выбежал навстречу.
— Слушьте, товарищи, а где куры-то все? Мор, что ль?
Мать на секунду «зависла», отец сделал вид, что ему очень интересно творчество паука под потолком.
— Ой, Алл, щас же это… Дороговато стало держать-то их. И годы ж. Лучше на рынке… Вооооот… Гена, что ты стоишь?! Иди помидор для салата нарви, стоит он!
Отец с готовностью припустил из дому. Медведская хотела было подискутировать о пользе кур в личном хозяйстве, но её оборвал голос, вылетевший из кухни:
— Мать!!! Кто там ещё припёрся?
— Кто это? — прошептала Медведская.
— Это Витенька…
На кухне что-то глухо упало и покатилось в сторону сеней. Занавес деревянных висюлек дрогнул — и появился Витенька. Ростом он был сантиметров 30. Но «рост» здесь не совсем правильное определение. Скорее, диаметром. Потому как Витенька был почти идеальным хлебным шаром. С белой, чуть подрумяненной корочкой, кукольной чистоты глазами и большим губастым ртом.
— Витенька, познакомься: это доченька наша, Алла, из самой Москвы к нам…
— Да-да-да, я помню, ты рассказывала. — перебил её Витенька. — А в Москве все двери на автомате, да? Сами собой закрываются?
— Ой! — всплеснула руками старая женщина и метнулась к дверному крючку. — Это Генка, дурак старый! Вечно он… Я щас её плотненько…
— Переключите ящик кто-нибудь, Малахов начинается! — повелительно произнёс Витенька и, смерив Медведскую взглядом сквозь, царственно укатился в зал.
Медведская не грохнулась оземь лишь потому, что её лучшая подруга Эйсмонд высадила у себя в студии камни и беседовала с ними о Хэйанском периоде японской литературы. Но камни ей не отвечали (хотя Эйсмонд горячечно утверждала обратное), поэтому Медведская всё же немного качнулась и даже схватилась за вешалку.
…Пока рубили салаты, мать поведала Медведской сказочную историю появления Витеньки. Из-за долгих дождей (они шли целых полтора часа) автолавка с хлебом к ним не доехала. Но Медведская-старшая не отчаялась, поскребла муки по сусекам и испекла хлеб сама. Уж не знаю, что там добавляют в современную волоколамскую муку, но хлеб неожиданно оживился и попросился перекантоваться пару дней, пока не снимет жильё. Выкидывать его на улицу — страшный советский грех, поэтому и оставили. После нападения на «бедненькую булочку» одиозных кур последних сдали на комбинат, а вместо курятника дед смастерил летнюю хлебницу. Витенька — изделие хорошее, почти не пьёт, к бабке ластится. Жильё, конечно, ищет, но каким образом и где — это бабке неведомо, но она и не лезет.
Сели за стол. Медведская, поставив свою веганскую совесть на беззвучный режим, вгрызлась в сочную телячью котлету.
— А чо сохнем сидим? Дед, ливани на корку пару капель. — призвал Витёк, возлегая на коленях бабки.
— Витенька, так ещё утро. — ответила та, нежно поглаживая его.
— Я дрожжевой, у меня зависимость! — заныл хлеб.
— А, ну да, ну да. Гена, что ты сидишь, достань там в серванте… Ты знаешь, где, всё равно кажду ночь прикладываесся! — приказала Медведская-старшая.
— Мам, мы ж хлеб забыли! — спохватилась Алла, — давай я нареж…
Медведская осеклась. Мать с отцом, выпучив глаза, прижали пальцы к губам и зашипели бешеными кобрами. Но поздно — Витенька посмотрел на Медведскую так, будто она распахнула перед ним двери в газовую камеру.
— Ну ссссспасибо. — коротко произнёс он, спрыгнул вниз и покатился прочь.
— Витенька! Прости её! Она не знает, не со зла она! — запричитала бабка. Но Витенька был непреклонен.
— Я в сервант! — коротко бросил он и скрылся за поворотом.
— Дочка! Ну что ж тыыыыы… — залепетала мать. — теперь он оттуда до утра не вылезет…
— А чего я сказала-то?!
А сказала Медведская, оказывается, страшные вещи. Не едят теперь в доме хлеб и все его производные, дед рыбачит только на перловку, а «бутерброд» сказать — что Гитлера позвать. Ибо есть у Витеньки глубокая детская травма. Зёрнышком поливали его всякой ядовитой химией, комбайном ломали, цепами душу выбили опричники колхозные.