— Поэтому, дочка, ты поди извинися перед ним-то.
— Перед кем?! Перед хлебом?! Мам, ты чо?
— Чёрствая ты стала, Аллка, в свой Москве. Добра в тебе нету. Вся в отца.
— Да господи ты боже мой!
…Хлеб извинения выслушал, но не принял.
— Бог простит. Оставь меня. — глухо произнёс он через сервантную дверь и чем-то звонко бряцнул. Кажется, бутылочным стеклом, но это не точно. Точно то, что отдых деловой женщины Медведской был испорчен. Весь день прошёл под знаменем родительского поклонения Витеньке. Первую половину дня бабка просидела у серванта, успокаивая жертву дочкиного антихлебизма. Витенька рыдал, изрекал «За что?!» и глубоко вздыхал. Ему было больно и обидно, тем более он пропустил «Малахова». Вторую половину дня, когда хлеб немного отошёл и поспал, бабка нежно обрабатывала его пилкой для ногтей, убирая плесень, и рассказывала любимую сказку про кота, которого утопили за игру с сухариком. Наступила душная ночь. На Медведскую напал неделовой романтизм. Она раскрыла окна и сентиментально уставилась на Луну. Как в детстве, когда она, сделав уроки, расплетала косички и…
— Кто?! Кто открыл сраное окно?! — витенькин голос вонзился в уши ржавыми ножницами.
— Доченька, это ты сделала?
— Да, а что?
— Ну разумеется, кто ж ещё… — простонал хлебный глас.
— Доча, закрой быстро! Хлебушек просквозит! Он затвердеет! АЛ-ЛА!
…Прожив в Москве достаточно долго, Медведская хорошо выучила понятия «манипуляция» и «эгоизм», на чём отчасти и построила свою карьеру. Поэтому Витеньку она раскусила достаточно быстро. Хлеб чётко выбрал вожака семейства, прочно уселся в постаревшем материнском мозгу и грамотно закукловодил. Если бы он был человеком, то давно уже имел бы как минимум «подаренные» часы за полтора миллиона евро. Но Медведскую это не устраивало. Она ехала в родительский дом, а попала в клуб сумасшедших хлебофилов. С этим надо было что-то делать, но деловая женщина Медведская по карьерному опыту знала, что любой неофициальный поступок лучше совершать при помощи витиеватой цепочки посредников. И тут ей, как всем этим оперативникам из НТВшных ретроспектив, помог случай. Загорая на общественном пляже с Коэльо на лице, она встретила бывшего одноклассника Лисовца. Они обменялись привычным «как ты» и «да нормально». Помня, что Лисовец с четырёх лет состоял на учёте и к шести уже имел 11 приводов, Медведская решила не ходить вокруг да около.
— Лисовец, ограбишь мой дом?
— Хули нет-то. Чо-то конкретно вынести?
— Да. Укради хлеб.
…На семейном ужине Медведская много шутила, поиграла в лото и соблазнила всех на «по сто» (чем немного подросла в Витиных глазках). Спала она как убитая, пока утром её не разбудил Витенькин призыв включить «РЕН-ТВ». Медведская потускнела первый раз. Воторой раз она потускнела через 10 минут, когда отец принёс страшную весть: ночью кто-то украл две лопаты и снял с садовой тачки колесо.
— Я тебя что просила у меня украсть?! — налетела деловая женщина на Лисовца.
— Ну не могу я хлеб-то! Это ж… ну… хлеб. Да не волнуйся ты — я и лопаты загнал, и колесо. Во, твоя доля. — Лисовец протянул мятую «сотню». — Хватит на дозу-то?
— Какую дозу?!
— Да ладно тебе. Я ж всё понимаю. Вы ж там в Москве все наркоманы… Даже правительство.
…Достоверно неизвестно, откуда Витенька прознал про их сговор, или просто чуйка сработала, но он нанёс ответный удар.
— В шкатулочке!.. Всю пенсию!!!.. Подчистую!! — хрипела мать. — Вале… Валерьянки! Ой, сердце…
Все 9 тыщ рублей быстро нашлись. Между сарафанами Медведской. Последним гвоздям в крышку гроба материнского доверия оказались слова пришедшего отца. Он увидел свою лопату у Трегубова, который купил её у Конокрада, который украл её у Левых, которая обменяла её на пол-литра у Лисовца. Который дал показания о преступном сговоре с наркоманкой-Медведской. Сарафаны с Коэльо отправились в чемодан, а мать напоследок первый раз в жизни не осенила её крестом.
— Я ещё вернусь, чмо хлебобулочное! — прошипела она Витеньке. — на бутерброды тебя…
— Мааааать! Она меня убить хочет! — завопил Витенька и улыбнулся.
…Весь следующий год Медведская обижалась. Потом позвонила матери, они долго плакали друг другу в трубку, поклялись в любви, и вот уже течение просёлочной дороги вновь принесло «Мазду» Медведской к родной калитке. Она бодро шагала к дому, когда её окликнул материнский голос.