— Можно у тебя перекантоваться? — спросил Лёха.
— Пьёшь?
— Смотря что и так, знаешь, по праздни…
— Пьёёёёёёшь. Живи, чо.
— Спасибо! Ты не мог бы мне помочь вытащить землелёт? А то он промёрзнет, я хрен вернусь отсюда. Тока погоди, я ща антенну уберу…
Всё ещё в состоянии грогги Дедюк наблюдал, как Лёха юркнул обратно в репу, что-то нажал, и ботва, вытянувшись в струну, со скрежетом опустилась в землелёт.
— Раз-два взяли! — и репу укатили в сарай. Дедюк чуть не умер от неожиданной физической нагрузки. Да, конечно, он был заслуженным комбайнёром. Но это вышло не нарочно — он заснул за рулём и случайно намолол на рекорд области (за это даже выдали грамоту, которую он до сих пор перечитывал в туалете).
— Чем займёмся? — живо спросил Лёха.
— Я в сельпо.
…Водка Лёхе не пошла. Случилось самое страшное, что может произойти с собутыльником при распитии — он абсолютно не пьянел, как бы Дедюк его не поливал. Комбайнёр было отчаялся, но потом вспомнил о мешке ДДТ, который спёр с колхозного склада пестицидов. Продать награбленное не получилось — склад рас****ила вся деревня, поэтому предложение наглухо угробило спрос. Лёха развёл порошок с талым снегом, капнул на Лёхину тыкву — и рептилоид блаженно чмокнул. Это была победа химии над трезвостью. С тех пор они ожидаемо зажили душа в душу.
…Лёху было не заткнуть. По вечерам, укутавшись в советское верблюжье одеяло, он рассказывал об увиденных мирах — сотнях маленьких и больших пустошах, которые он открыл. Раскрыв желтозубый рот, Дедюк слушал о сталактитах, уверенных, что это они, а не сталагмиты, растут вверх и доказывающих это переворачиванием фактов с ног на голову; об огромных дино-кротах, притаившихся в лавовых омутах, чтобы сожрать любого, кто зазевается на берегу; о подземных пиратах, бороздящих нефтяные моря в поисках галеонов, забитых до верху сокровищами в виде бутылей с чистой водой; о своём доме, о Машке и войне с брюквоголовыми, считающими, что брюква — избранный Овощным Богом овощ, а все остальные — лишь вредные сорняки.
— А как называется твой мир? — спросил как-то рептилоид.
— Селиваново.
— Селиваново… Красиво. Оно большое?
— Не, домов 20.
— А что дальше?
— Мелехово.
— А дальше?
— Я откуда знаю.
— Ты никогда нигде не был?!
— Чо я там забыл.
— И это он называет меня овощем… Плесни на тыкву, чо сидишь?
…Дедюка снесло цунами вопросов о его мире. И, хотя комбайнёр на большинство из них отвечал «я откуда знаю?!», рептилоид, подстёгиваемый пестицидом, не унимался. Всё ему было интересно, и тогда на помощь Дедюку пришёл телевизор.
— Во, на этих трёх кнопках все ответы, братан.
Трюк с теликом сработал на какое-то время, но ненадолго.
— Ну ок, я всё знаю про Украину и Сирию. А есть ещё какие-нибудь страны?
— Ну… пиндосы есть. Англичанка. Евреи ещё. Но они везде есть.
— А ещё?
— Да много ещё пидорасов всяких.
— А кто такие пидорасы?
— Да бляяяяя… — устало ответил Дедюк, взирая на снежные заносы. В такие моменты он как никогда ждал весны.
…И она пришла, сдёрнула с колхозного поля белую скатерть, растворила серые тучи в тёплом солнечном свете, вдарила по утренней тиши заливистым щебетанием птиц. Ещё немного, и запыхтит Лёхин землелёт, расправит потускневшие антенны и рванёт вниз — к дому, Машке и Дню Победы над брюквоголовыми…
…Беда пришла, откуда не ждали.
— Дедюк!!!! Дедюююююк!!!
— Яяяяя, аеа ауй яяяя…
— Я умираю, Дедюк!!!
Гвоздь. Он предательски высунулся из дверного косяка и подло царапнул Лёхину цуккини-руку до мякоти, когда тот рыскал в поисках пестицидного порошка.
— Ну и чо ты орёшь? Можно ж подорожником как-то это всё…
— Ты не понимаешь!
Заикаясь, рептилоид поведал Дедюку, что будет дальше. Образовавшаяся гниль быстро сожрёт его руку, потом кабачок, а когда доберётся до тыквы… Лёха заплакал красными помидоровыми слезами. Он больше не увидит жену и дом.
— Ты… ты только не закусывай мной, ладно? Не хочу такой смерти…
— Ладно, не закушу.
Хм, подумал Дедюк. «Не закушу»… Закуска… Это могло стать решением для друга. По крайней мере лучше, чем ничего.
… — Иду, хватит в дверь барабанить! — Бабкина встала с кресла и зашаркала в сени. — Кто там?!
— Дедюк!
— Я уже год не гоню, иди отсюдава!
— Сергевна, открой! И это… ты только не пугайся…
…Через полчаса трясения за плечи и хлестания по морщинистым щекам Бабкина пришла в себя и еще раз уставилась на заплаканного рептилоида. На всякий случай осенила его крестным знамением, для подстраховки. Убедившись, что Лёха не загорелся и не заговорил по-арамейски, она успокоилась и выслушала комбайнёрскую идею. Осмотрела рану и согласилась помочь.