Вероника неуверенно посмотрела вниз, на лагерь. Может, еще не поздно вернуться? Козырев уже протиснулся в узкую щель и протягивал ей руку.
Нет, раз уж пришла, надо идти до конца.
Проход оказался узковат, и она привычно подумала любимую думку о том, что надо бы сесть на диету. При росте сто семьдесят сантиметров, Вероника весила семьдесят шесть килограмм. Протиснувшись между камней, она оказалась в просторной пещере. Внутри было сухо, пол засыпан нанесенными снаружи листьями. На стене справа будто что-то написано.
— Как так получилось, что местные не нашли эту пещеру? — спросила она, краем глаза заметив, что Козырев поставил рюкзак на пол, достал фонарик и пачку сигарет. Жадно прикурил от зажигалки.
— А это проклятое место, — буднично ответил он, выпустив струйку дыма.
— В смысле? — опешила Вероника.
— Надписи, — он указал тлеющим концом сигареты на стену. — Там везде предостережения. Этакая цепочка наставлений от разных цивилизаций будущим поколениям. Типа предостережения на высоковольтном столбе: «Не влезай, убьет!»
— Не может быть! — она взяла фонарик и приблизилась к стене. Ничего более странного ей до сих пор видеть не приходилось: здесь действительно были надписи, принадлежавшие различным культурным слоям. Одни более четкие, другие уже едва заметные. Словно размытые волнами времени следы на песке цивилизаций. Козырев оказался прав: во многих надписях присутствовали предостережения. Особенно же поразила Веронику одна надпись. Она была сделана на кыпчакском языке и сохранилась достаточно хорошо: «У того, кто произнесет его имя, польется кровь изо рта и ушей... он смерть всего сущего...»
— У-у! — внезапно прогудело над ухом.
Дико заорав, Вероника обернулась.
За спиной с помидором в одной руке и бутербродом из хлеба и вяленого мяса в другой, стоял Козырев.
— Господи, как же ты меня на пугал! — Вероника в сердцах ударила его ладонью по плечу.
— Извини. Я думал, ты заметила, что я подошел, — виновато улыбнулся он.
— Нет, я увлеклась изучением надписей... Как же все-таки ты нашел это место?
— Даже не знаю, как рассказать, — смутился Козырев. — Слишком уж невероятно. И сказочно, что ли...
Вероника молча ждала, всем видом показывая, что готова выслушать без насмешек и недоверия.
— В общем, убежав тогда от ямы, я ломился сам не зная куда. Остановился только когда уперся в стену из колючек. Чуть глаза на них не оставил! Бородой запутался так, что не по силам вырваться. Стою, пытаюсь как-то освободиться, и вдруг вижу, за колючками вроде как что-то светлое мелькнуло. Я сначала решил, что померещилось, а оно опять — уже ближе. И тут меня будто под бок что-то толкнуло: наверх посмотри! Задрал я голову и увидел этот «шнобель», а рядом с ним девчушку в длинном светлом балахоне. За спиной у нее свет, как будто от костра. И такой она была земной и домашней, что я сначала решил, будто это кто из наших студенток. Крикнул ей, мол, будь осторожна, можно оступиться и шею свернуть. Сам дернулся, чтобы помочь спуститься, да борода не пускает. Тут девчонка рассмеялась — беззвучно так, но ее смех будто бы внутри меня отозвался — и между камней исчезла. Я подергался-подергался, потом сунул руку в карман, а там осколок того стакана, что мы с тобой разбили. Я его еще в палатке, когда куртку надевал, туда засунул.
Короче, обрезал я с горем пополам запутавшуюся бороду и давай за девчонкой наверх забираться. Лезу по кустам, блин, исцарапался весь, а сам думаю: «Как же она-то сюда пробралась?» Наконец залез на выступ, вижу — трещина, из нее свет. Я внутрь пролез, смотрю вокруг и понимаю, что либо у меня крыша окончательно съехала, либо одно из двух: в пещере ни лампы, ни фонаря, а светятся эти надписи на стенах. И опять же, свет не мертвенно-голубой, не красноватый и не зеленый, а самый обычный, дневной. Как будто и стена и сама пещера бутафорные, вроде игрушечного домика. А за ним большой мир, и свет через прорези-буквы проникает в пещеру. Девчонка в балахоне сидела посреди пещеры на полу. Ноги под себя подобрала, как будто зябнет, черные волосы скрывают грудь и плечи. А на лицо такая красавица, что прямо дух захватило.
Вероника ощутила, как на душе будто коготком царапнуло, и невольно дотронулась до своей темно-русой косы.
Видимо, что-то отразилось у нее на лице, так как Козырев уже менее проникновенно сказал:
— Не, в общем-то девчонка как девчонка, разве что не из местных: кожа очень светлая, черты лица европейские. Глаза большие и тревожные, как будто что-то сказать хочет или предупредить, но не может. Так вот, стою я пень-пнем, а она поднялась на ноги и прошла вон туда, — он указал вглубь пещеры. — Я следом. Там дальше пещера сужается, образуя что-то вроде коридора, а затем опять расширяется во второй зал. Вижу, вошла она туда и подошла к какому-то люку в полу, из которого тоже свет, но уже не желтоватый, как здесь был, а белый, холодный, как от электрических ламп. Девчонка дождалась, пока я в зал вошел, затем кивнула, будто приглашая за собой, и спустилась вниз. В тот момент, как она скрылась, вдруг наступила кромешная тьма. Я фонарь зажег, смотрю — а нет никакого люка. Обычный пол, как и везде. Делать нечего — вернулся в первый зал. Там и переночевал. Какая разница: что здесь нечисть, что внизу. Эта так даже лучше, миролюбивая: горла друзьям не перегрызает, ладанки не подкидывает.