А Козырев будто нарочно постоянно оказывался рядом. Словно бы невзначай касался ее руки или шутливо приобнимал за плечи. В такие минуты Вероника готова была провалиться сквозь землю и бежать подземными ходами куда угодно, лишь бы оказаться от него подальше.
Хорошо хоть Алекс ничего не замечал.
Она выдохнула и, зажмурившись, выпила водку. Ну и гадость! В гортани сразу загорелось, а по телу разлилось блаженное тепло.
Вероника стянула с головы вязаную шапочку и расстегнула куртку. Катастрофически недоставало зеркала. Хотя с первого дня пребывания на плато она и старалась внушить себе, что является здесь не женщиной, а боевым товарищем, но все же... оставалась женщиной. И в минуты, подобные этой, ей хотелось выглядеть представительницей прекрасного пола, а не невесть кем. Особенно когда напротив сидел Козырев с его откровенным, вызывающим смятение взглядом.
Но зеркальце осталось в их с Алексом палатке.
Пока же она видела, что длинная каштановая коса — ее гордость и одновременно мучение, потому как ни одна заколка столь тяжелую и густую шевелюру не выдерживала — намокла от растаявшего снега и имела довольно непривлекательный вид. Откинув косу на спину, Вероника заложила за уши выбившиеся пряди и украдкой взглянула на Козырева. Но оказалось, что он смотрит мимо нее, на прогибающуюся под порывами ветра стену палатки. Мир сразу потерял для Вероники свои краски. Стало зябко и тоскливо.
Она поднялась и, вернувшись к печке, начала разжигать огонь. Скоро пламя занялось и охватило березовые поленья.
— Что делать будем, Александр Васильич? — спросил Козырев у Алекса.
— Пока ждать, — ответил тот, наблюдая за тем, как блики разгоревшегося в печке огня играют на гранях стакана.
К печке подсел Гриф. Вероника невольно отодвинулась — слишком уж неуютно она чувствовала себя рядом с этим человеком. Он вызывал у Вероники чувство отторжения и брезгливости. Возможно причиной тому была его внешность: совершенно несимпатичный, с крупным носом и лысым черепом, он сильно сутулился, отчего казалось, будто за спиной у него сложены крылья. Кроме того, он имел привычку нервно поводить из стороны в сторону головой на худой, кадыкастой шее. Ну правда — гриф и есть гриф.
А еще он был знаменит параноидальным стремлением видеть во всем происки мистических злых сил. Вот и сейчас, погрев над огнем ладони, Гриф повел головой и мрачно изрек:
— Однако разгневались на нас боги. Видать, жертву требуют.
Возможно в другое время его слова вызвали бы у Вероники ироничную улыбку, но сейчас ей стало не по себе. Вспомнилось, как в самый первый день, когда они только приехали и даже не успели поставить палатки, на плато поднялась многочисленная процессия. Впереди шествовал высокий старик в длинном белом балахоне с нашитыми на него разноцветными лентами. На голове у старика была надета шапка, украшенная хвостами куниц и белок, в руках он держал бубен. Старик бил по бубну колотушкой и что-то гортанно выкрикивал. Тогда, идущая следом угрюмая толпа местных жителей, вздымала в воздух палки. От всей процессии веяло злобой и такой дикой яростью, что даже хохмач Козырев, любивший повторять: «Все фигня, а жизнь всего фиговее», следил за их приближением с настороженным вниманием. Вероника заметила, что он перехватил лопату так, будто собрался идти с ней в бой.
— Ника, иди в машину, — негромко сказал Алекс.
Вероника заколебалась. Конечно, в машине будет спокойнее, но она чувствовала, что должна быть рядом с мужем.
— Я кому сказал! — прикрикнул Алекс. — Что еще за детский сад?
Стало обидно.
«Зачем он меня гонит? — подумала Вероника. — Я ведь хочу поддержать его!»
— Не дрейфь, Викторовна, — подмигнул Козырев. — Относись к буйству этих чудиков, — он кивнул в сторону приближающейся процессии, — как к выступлению фольклорного коллектива.
«Понятно, — подумала Вероника, — они думают, что я не ухожу из страха находиться одной».
Стало еще обиднее.
Но конечно сейчас было не место и не время доказывать, почему же она так себя ведет. Резко развернувшись, она направилась к стоящим неподалеку машинам. Забравшись в их с Алексом джип, прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь ничего не пропустить.
Между тем, процессия приблизилась. Шаман выступил вперед. Сопровождающая его толпа местных жителей глухо гудела, напоминая стаю голодных псов.
Вероника не отводила глаз от невысокой худощавой фигуры мужа. На фоне затянутого низкими облаками неба четко обрисовался его профиль: нос с горбинкой, высокий покатый лоб, тонкие плотно сжатые губы.
Веронике стало страшно. Очень страшно.
Теперь она поняла, почему Алекс совсем не обрадовался, узнав, что она хочет поехать с ним в экспедицию. Здесь, на вершине окруженного горами плато, где нет мобильной связи и до ближайшего города нужно добираться несколько часов на машине, археологи были всего лишь маленькой группкой иноземцев, приехавших «со своим уставом» на чужую землю. Землю, на которой каждый камень считался священным, а потому — неприкосновенным.