«Вечером, в час, когда Владыка предавался размышлениям, к нему явился Птамелиус. — Приветствую тебя, о Божественный брат! Да будь ты жив, здоров и могуч многие лета! Уаджи ответил небрежным кивком и приказал продолжать. — Я только что разговаривал с Верховной Жрицей. Она сказала, что человек, назвавшийся Ветром Пустыни, в действительности есть тифон, сметающий все живое. Он принесет народу жалган много горя. Уаджи, который к тому моменту в своих мечтах уже завоевал Золотой Город, поморщился. Птамелиус быстро огляделся по сторонам (уж он-то знал, что здесь и стены умеют слушать) и, придвинувшись к Владыке, торопливо зашептал: — Истинно говорю тебе, брат: не золото найдешь ты в том краю, а проклятый город Керош. В тот же миг будто стая незримых птиц пронеслась по комнате, задрожало и потухло пламя свечи, горящей возле статуэтки богини Икурдыль. Уаджи испуганно обернулся за спину, но в комнате уже все стихло. — Я никогда не слышал о таком городе, — произнес он.
— Я сам прочитал о нем не так давно в древних свитках. Это город Безвременья, что находится за пределами дня и ночи, где нет дыхания жизни. Храмы и гробницы его не имеют выхода наружу. Врата испещрены страшными знаками и запечатаны. Горе смертному, сломавшему те печати и выпустившему Червя. Получив свободу, он сожрет Солнце, и на землю опустится Великий Мрак. Уаджи молчал, объятый ужасом. Птамелиус пал перед ним ниц и возопил: — Заклинаю тебя, брат: прикажи поймать и сжечь колдуна! Сказано богами: «Едва коснется искра очищающего огня его волос, как вспыхнет он, подобно факелу, и на том месте, где он стоял, не останется даже пепла. Только знак Червя, которому он служит». — Хорошо, — с дрожью в голосе согласился Владыка и вызвал начальника стражи. Когда тот явился, Уаджи приказал схватить Ветра Пустыни, которого поселили вместе с дворцовой челядью, и заточить в подземелье в ожидании суда жрецов. Начальник стражи ушел, но вскоре вернулся крайне смущенный, подталкивая в спину испуганного человека: босого и одетого в грязные тряпки. Лишь увидев Владыку, несчастный посерел лицом и упал ниц. Начальник стражи поведал о том, что этот человек, младший жрец. Вчера после захода солнца Ветер Пустыни попросил проводить его к храму богини Икурдыль, после чего старца никто не видел.
— Пусть он сам расскажет, — кивнул Уаджи на не смеющего поднять голову жреца, но тот даже не пошевелился. Тогда Птамелиус приблизился к нему и коснулся его плеча холеной рукой: — Говори, несчастный, и да ниспошлет Икурдыль тебе свою милость, — последние слова он произнес так тихо, что его мог слышать только жрец. Несчастный вздрогнул и, по-прежнему не находя сил, чтобы взглянуть в лицо Владыки, пролепетал: — Тот человек сказал, что хочет совершить обряд во имя нашей богини. Я проводил его до главного входа в храм, а когда спросил, ждать ли мне его выхода, он меня отпустил. Начальник стражи организовал поиски, но они ни к чему не привели — никто из жрецов храма не видел этого человека, будто тот и в самом деле был ветром...
Вознеся молитвы богам, Птамелиус вышел на террасу, ведущую в дворцовый сад. Поиски колдуна еще не закончились, и в глубине сада перекликались стражники. Ночь была светлой и душной, на небе сияла полная луна. Птамелиус вдохнул запах свежести, исходящий от щедро политой земли. Благодаря стараниям садовников, в саду росли влаголюбивые растения: фруктовые деревья и виноградная лоза. Внезапно его слуха достиг слабый шорох в кустах, и на посыпанную белым песком дорожку перед террасой вышел шакал. Это был крупный зверь, гораздо крупнее обычных шакалов. Птамелиус замер, пораженный его появлением, ведь увидеть шакала в саду Владыки было невозможно. Не выказывая ни малейших признаков страха, зверь повел ушами, легкой поступью пересек дорожку и направился к террасе. Фосфоресцирующие красным глаза не отрываясь, смотрели на Птамелиуса, и тот почувствовал, как его заполняет безотчетный ужас. Он хотел позвать на помощь, но вдруг понял, что не может издать ни звука. Хотел поднять руку и не сумел: будто невидимые сети опутали его тело, лишив способности двигаться. Шакал приблизился к террасе и встал на задние лапы, положив передние на перила. Оскалился, обнажив желтые клыки, и в голове визиря прозвучал низкий голос: «Ты думал погубить меня, глупец? Посмотри на себя — ты стал беспомощнее младенца. Твои руки могут делать лишь то, что прикажу я. Причини себе боль». Птамелиус почувствовал, как его рука, ведомая чужой волей, потянулась к кинжалу. «О хранительница всех живущих Икурдыль, помоги рабу своему!» — мысленно взмолился Птамелиус. Рука против его воли, коснулась рукояти кинжала. Обратив к ней взор, Птамелиус приложил все силы, чтобы остановить руку, и на какой-то миг она даже замерла у рукоятки, но ее тут же сдавили невидимые тиски, вызывая боль, подобной которой он никогда не испытывал. Несчастный закричал, но крик умер на губах, так и не родившись. Покорившись неведомой силе, Птамелиус вытащил из ножен кинжал и воткнул себе в бедро. Волна боли бросила его на пол, но несчастный лишь беззвучно открывал и закрывал рот. Шакал перепрыгнул через перила и остановился рядом с Птамелиусом, наклонив голову на бок и насмешливо разглядывая корчащегося на полу визиря. «И где же твоя Богиня? Почему она не идет тебе на помощь?» Повинуясь его воле, Птамелиус поднял окровавленную руку и вновь воткнул себе в бедро кинжал. «Хочешь, я расскажу, где твоя Богиня? — продолжал Шакал, — эта шлюха отупела от соитий со жрецами, ее уши готовы слышать только хвалебные песни». Дрожащими от напряжения губами Птамелиус выдавил: