Александра улыбнулась в горсточку.
Весь вечер она была на редкость ласкова с мужем. Изжарила ему любимую яичницу с салом, выставила четвертинку. А он дулся, пыхтел, топорща прокуренные усы, и не разговаривал. Но яичницу съел, тщательно подобрав янтарные капли ломтем хлеба, допил и водку. Так и не сказав ни слова, ушел спать.
Через месяц Александра Тимофеевна уже работала.
Она стала первым машинистом первого в цехе манипулятора.
— Что, на перековку прислали? — усмехнувшись, спросила она Крыжова в то утро, когда он появился в бригаде Кабакова.
Максим взглянул на нее исподлобья. Втайне он побаивался, что голдобинская супруга встретит его с той же неприязнью, с какой проводил Голдобин. Но оказалось не так, Александра Тимофеевна неожиданно дружески потрепала его по плечу:
— У отца тяжелый характер. Я тоже ушла из его бригады тогда, два года назад. Надоело мне!..
Да, Максим знал, что Александра Тимофеевна начинала работать у мужа, а потом ушла. Почему? И сейчас он не сразу поверил ей: «Утешает!..»
Но вряд ли Голдобина кривила душой. Максим всмотрелся в нее — крепкую, полнолицую, вгляделся в честные, молодо сияющие глаза и подумал: не хитрит, не притворяется… Не умеет притворяться!
— Александра Тимофеевна, — сказал он, — надеюсь, мы не будем с вами ссориться, как с Александром Андреевичем…
Голдобина засмеялась.
— Не заглядывай вперед, милый! Мало ли что!.. — И сразу посерьезнела: — Вон Кабаков идет… Скажет, куда тебе вставать.
Повернувшись к Кабакову, Максим все же краешком глаза уловил, как ловко взобралась немолоденькая Александра на высокое сиденье машины, похожей на первобытный автомобиль, и как уверенно взялась за рычаги. Подошел Кабаков. Сжал руку Максима крепко, будто проверял силу и надежность новичка, и близко заглянул ему в глаза.
Оба знали друг друга около года, с того времени, как Максим пришел в цех. Кабаков был здешним, на Уральском заводе работал с мальчишеских лет и, работая, беспрерывно учился. Сейчас он, кажется, заканчивал политехнический институт. Этот коренастый, белобрысый, с моложавым лицом и энергичными движениями человек был симпатичен Крыжову. Верный своему характеру, Максим не очень-то «рассиропивался» перед ним, симпатии своей не демонстрировал, но, когда случилась ссора с Голдобиным, первой мыслью его, скорее подсознательным решением, было перейти в бригаду Кабакова.
Был между ними такой разговор:
— Возьми меня к себе, Николай Ильич!
— Возьму.
— Уже решил?
— Решил. У меня Шевцов на пенсию собирается, так поневоле решишь… Пойдем к Климову.
Климова не было, и все уладили с его заместителем Аркадием Ивановичем Чудиновым. Старенький Чудинов, поправляя очки в железной оправе, добродушно заметил:
— Думали материал о вашем скандальчике, Крыжов, передать в цехком, да ладно уж… Ты, я слышал, в кандидаты партии подал? Вот там и поговорим!..
Поздоровавшись сейчас, Кабаков ничего не сказал Максиму и, как будто бы Крыжов работал здесь всегда, сразу приступил к делу.
— «Шестерку» дали? Отлично!..
Отковать «шестерку» — непростая штука. Кабаков быстренько расставил людей по рабочим местам, кивнул Максиму на место третьего подручного, ближе к молоту, в самом жару, и Максим обрадовался: он сразу же получил возможность показать себя, «свою работу».
— Давай, Саша! — махнул Кабаков Голдобиной, и та, торжественно, как на троне, восседая в кресле манипулятора (вместо короны — алая косынка), плавно тронула по рельсам стальную махину. Толстый хобот манипулятора, расцепив челюсти, ткнулся в розовое марево нагревалки, заглотил поковку, и, бойко развернувшись, надвинул ее, мгновенно начавшую «таять» в прохладном воздухе, на наковальню.
— Наложи! — негромко, но четко приказал Кабаков, и машинист Василий Горюнов, почти интуитивно выхватив из гула и шума привычную команду, надавил на рычаг и бережно, почти нежно, «наложил» трехтонной силы боек на мерцающую поверхность металла.
— Бей раз! — снова скомандовал бригадир, и снова Горюнов послушно передвинул рычаг.
Работа пошла. И хотя черед Максима пока не наступил, он внутренне напрягся, чувствуя, как вздрагивают мускулы, невидимо подчиняясь рабочему ритму, ритму молота. Он не отводил взгляда от поковки, которая под резкими ударами молота все сильнее и сильнее сплющивалась, и ждал момента, когда нужно будет заменить перегревшийся пуансон. Наступил этот момент, и его предельно напружиненные мускулы в одно мгновение включались в работу; хобот манипулятора оттянул назад заготовку, и Максим, а с другой стороны подручный Пермяков ловко подхватили клещами пуансон и рывком убрали его с наковальни. Еще мгновение, и новый штамп, негативно повторяющий шестерню, тем же сильным рывком был водворен на место. Максим уловил на себе взгляд бригадира, сначала беспокойный, настороженный, а потом ласково ободряющий, и, довольный, мысленно ухмыльнулся.