Я усмехаюсь.
— Тогда бери, сколько хочешь. Добро пожаловать.
— Ты серьёзно? — Теперь её голос тоже мягкий.
— Серьёзно, Молли.
И самое страшное — я действительно так думаю. Она может остаться. Может взять всё, что ей нужно. Она одинока, а я знаю, каково это.
Но сейчас… я не чувствую одиночества.
И мне нравится думать, что и она тоже.
— Расскажи мне про свою маму, — говорю я, прокашливаясь.
— О, моя мама. Я восхищаюсь ею. Она вырастила меня одна и при этом построила, ну, буквально имперский бизнес в сфере недвижимости. В Далласе нет ни одного человека, которого бы она не знала. У неё куча друзей, она играет в гольф, азартные игры — настоящая женщина эпохи Возрождения.
— Она бы с Уайаттом подружилась.
— Она бы его по полной раскрутила. Серьёзно. Она выигрывает в каждом раунде покера.
— Мне уже нравится твоя мама.
— Я её обожаю. Но, знаешь… быть единственным ребёнком у разведённых родителей… Я не думаю, что она делала это специально, но… она как будто ставила меня между собой и отцом.
— В каком смысле?
— Она никогда не стеснялась делиться со мной своим, мягко говоря, не самым лучшим мнением о нём. И начала с раннего возраста. Я до сих пор помню, как впервые услышала, что мой отец — говнюк.
Я усмехаюсь.
— Говнюк?
— У неё высший балл за креативность в ругательствах. Но на тот момент мне было десять, так что…
— Не круто. Объясняет, почему ты оборвала с ним связь. У тебя была только версия матери. Именно она тебя воспитывала.
— Верно. Я видела, как она выматывалась, пытаясь совмещать материнство со всем остальным. Она справлялась в одиночку, а это, мягко говоря, нелегко.
— Сойер всегда говорит, что никогда в жизни не работал так тяжело, как после того, как стал отцом-одиночкой.
— Вот. Так что я её понимала. Доверяла её мнению, и если она считала, что у неё была веская причина так относиться к отцу, значит, эта причина действительно была. Она думала, что он мудак, и я тоже так думала. И кое-какие его поступки действительно были мерзкими. Но с возрастом… Теперь, когда я здесь…
— Ты видишь другую сторону истории.
— Именно. — В её голосе снова звучит надлом. — Я вижу твою историю. И это заставляет меня многое переосмыслить.
Я откидываю голову назад, уставившись на деревянные балки на потолке.
В груди разливается чувство. Такое сильное, что даже ноет.
Но оно какое-то лёгкое, что ли. Словно тяжесть, давившая мне на грудь, испарилась в тот момент, когда Молли спросила о моих родителях.
Почему она, чёрт возьми, такая добрая? Такая открытая? Такая умная, честная, искренняя и настоящая?
Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то спрашивал меня о прошлом. Не могу вспомнить, когда в последний раз мне хотелось спрашивать о чьём-то прошлом.
Деревянный пол давит на кости. Всё равно. Я мог бы разговаривать с Молли вот так вечно.
— Видишь? — Я сажусь ровнее. — Ты всё делаешь правильно. Ты сама решаешь, что думать о Гарретте. Он бы тобой гордился. Это было одним из качеств, которые я в нём любил — он не боялся идти своим путём, даже если это казалось нелепым для окружающих.
— Главное, чтобы это имело смысл для него самого, — медленно произносит Молли. — В этом есть особенная честность. Я беру на заметку.
— Конечно, берёшь, — фыркаю я.
— Это ещё что значит?
Это значит, что ты мне нравишься. Слишком сильно.
— Ничего. — Я проводжу рукой по волосам. Мне нужно ещё пива.
В тишине слышно, как шевелится вода. Я живо представляю, как Молли погружается в ванну глубже. Она расслаблена, волосы собраны в узел на макушке. Грудь округлая, идеальная, розовые соски чуть показываются над водой. Щёки и грудь пылают тем же румянцем. А её… с разведёнными ногами…
— Кэш?
Я в сотый раз прочищаю горло.
— А?
— Вода остывает. Думаю, я готова выйти. Можно попросить об одолжении? Моя одежда отвратительно грязная. Есть шанс одолжить что-нибудь? Просто чтобы добраться до дома. Я постираю и верну, как только закончу.
Святые угодники.
Господи Боже, зачем Ты так меня испытываешь?
Молли в моей рубашке? А если под ней не будет лифчика? А если она не наденет трусики? Я бы многое отдал за то, чтобы провести рукой по её голой ноге. Раздвинуть её пальцами. Провести по ней, собрать влажность на кончике, чтобы медленно обвести её клитор. Молли, будучи Молли, не постеснялась бы показывать удовольствие. Она бы застонала, сжав в кулаке мою рубашку, притягивая меня ближе.
— Не тяни, Кэш, — прошептала бы она. — Дай мне больше.