Шевельнулись портьеры, и Кэт уловила скорее, чем услышала, сдавленный звук. «Ой, не надо бы это делать!» - Сказала она себе, двигаясь вперёд. «Беги! Скорее беги!» - Еще раз повторил внутренний голос.
Раздвинув портьеру, она увидела именно то, что ждала — Гвельд, красавица Гвельд лежала бесформенной грудой у фальшивого окна. Ее одежды и волосы разметались в беспорядке, она еще шевелилась и пыталась что-то сказать.
- Гвельд! - Закричала Кэтрин, склоняясь над подругой. В эту минуту все мысли о ловушке выветрились из головы, сейчас её интересовал только человек, нуждавшийся в медицинской помощи. И уже прикоснувшись к лежащей женщине, она почувствовала слабость. Что-то с необоримой силой тянуло её к полу. Она еще несколько секунд боролась, но силы стремительно таяли, и вот ее голова упала на грудь лежавшей. Она еще сумела повернуть лицо к лицу Гвельд в поиске ответа и услышала вздох.
- Дура! - прошептала та.
Теперь, как обычно бывает в страшных книгах и фильмах, время появиться на сцене убийце. И он появился. Откуда-то из-за спины послышались шаги и громкий, наигранный смех. Это, конечно, был Олаф. И был он так самодоволен и фальшив, как в старых фильмах, которые видела Кэт в детстве. Кэт всегда считала, что эти монологи в финальной части - изобретение незадачливых режиссеров, в жизни они не случаются. Но Олафу не терпелось сыграть свою роль, и он поспешно лез на сцену, пока у него еще были зрители.
- Итак, это Вы! - Театрально заявил он, будто это не было очевидно. - Вы знаете что это?
- Ловушка. - Констатировала Кэт.
- Ловушка. - Усмехнулся Олаф. - Все подумают, что Ала Ингратем не сумела пережить потерю девичьих идеалов и рассчиталась с новой женой Императора. А затем погибла сама. А сосунок, ваш маленький Джон, умрет сам. От горя, как ему и следовало поступить несколько месяцев назад.
- Не поверят, - прошептала Кэт. - Слишком... слишком... надуманно.
- А, Вы еще трепыхаетесь? - Неожиданно спросил Олаф. - Видимо, яд действует на Вас медленнее, чем обычно.
- Другой метаболизм....
- Но он всё равно подействует! Нам остается только ждать. - Он заходил по залу, резко разворачиваясь на углах невидимой фигуры, которую выписывали его шаги, и бросая нетерпеливые взгляды на лежащих женщин.
- А скажите, как оно? Пропадает зрение, не правда ли? Становится холодно? Сжимается внутри? Затем исчезнет чувствительность, замечаете?
- Хо... хотите попробовать?
- Хорохорьтесь, Кэт, хорохорьтесь! Чем сильнее Вы будете бороться, тем скорее наступит конец.
Словно потянуло холодом, и внутренности сжались, как и предупредил Олаф. И тогда Кэт поняла, что это всё, и изо всех сил закричала. Для зрителя это прозвучало таким же тихим стоном, который недавно издала Гвельд, перед тем, как отключиться. Ужасно это – кричать, и знать, что тебя не слышат.
Снова засмеялся Олаф, тем особенным злодейским смехом, как положено по роли негодяю, но смех его вдруг перешел в кашель и хрип. Что-то еще происходило там, за спиной, но ни слышать, ни видеть этого Кэт уже не могла. Её потянуло куда-то вбок и вдаль, в беспредельно глубокую темноту, и там, в этой темноте ее поджидал некто злой и насмешливый. Он пел. Он пел отвратительно, он вообще не умел петь, таких, как он, нельзя допускать к пению. Он был уродлив и мерзостен, и Кэт содрогнулась от ужаса, поняв, что вот это — это и есть вечность. Вечность тут, с ним, в этом звуке.
И тут она выскочила из темноты и обнаружила себя лежащей на камнях пола. Джек держал ее лицо в своих руках и что-то кричал. Кэт открыла глаза и посмотрела — то ли на него, то ли на кого-то невидимого за его спиной и пробормотала едва слышно:
- Там была музыка...
Поражение Кэтрин оказалось небольшим, уже через сутки ее отпустили из медицинского блока. Ала Ингратем повезло меньше — почти неделю она провела между жизнью и смертью и еще много дней прошло до того, как врачи нашли возможным разрешить ей выйти.
Выход же Элы Ингреторе был обставлен со всей подобающей пышностью. За ней пришел наряженный в парадную форму, разукрашенный и удвоенный в числе караул, во главе которого был сам, смертоносный и непобедимый, глава отдела внутренних дел. Кэт торжественно провели по центральным коридорам, выставили на всеобщее обозрение в Зале Приемов, ненадолго, правда, пользуясь болезнью как предлогом для сокращения церемонии, и лишь затем доставили в личные апартаменты, где к ней, наконец, присоединился Император. Излишне говорить, что встреча была нежной, а за ней сразу последовала короткая ссора и бурное и длительное примирение. Молодожены одинаковы во всех мирах.