‒ Это Марина, моя давняя подруга. Марина, это...
‒ Макс, ‒ заканчивает она вместо него. Я смотрю на нее, и, кажется, вижу, как она покраснела под слоями своей пудры. ‒ Я знаю. Снитч уже сообщил мне, что вам нужно тихое пристанище. Комната наверху готова, она с отдельной ванной, за поворотом. Девушка отходит в сторону и пропускает нас внутрь.
‒ Стоп, а там одна кровать или две? ‒ спрашиваю я.
‒ Эм, одна, но Снитч сказал, что ты, цитирую: «девушка Кэтча», ‒ отвечает она, как будто смущена. И я почти уверена, что слышу нотку отвращения.
Я закатываю глаза.
‒ Что именно ты сказал ему, Кэтч?
Он поднимает руки.
‒ Ничего. Клянусь. Он просто предположил.
‒ Ну, вам придется как-то утрясти этот вопрос, потому что это последняя свободная комната, и вряд ли кто-то согласится поменяться. С другой стороны, в комнате есть диван, ‒ произносит Марина тоном «плевать я на это хотела».
Она вкладывает ключ в руку Кэтча, и я иду вслед за ним по лестнице на третий этаж дома. Может, район и небезопасный, но по этому дому такого не скажешь.
Стены спокойного синего цвета, резные потолочные плинтуса, которые являются частью здания. Лестницы и полы кленового дерева, они скрипят под нашим весом почти при каждом шаге. В фойе висит огромная хрустальная люстра, все двери старого дерева со старомодными стеклянными ручками. В доме сильный запах ладана и марихуаны.
Кэтч ногой открывает дверь и движением руки приглашает меня войти. Я захожу и бросаю вещи на пол. Комната довольно большая. Намного больше, чем любой номер, в котором мы останавливались. Посреди комнаты стоит огромная старинная кровать с балдахином. На ней белые кружевные покрывала, сочетающиеся с ними шторки и целая гора голубых, лиловых и желтых подушек.
Тут также есть небольшой мягкий уголок со старинным антикварным диваном, кофейным столиком и плоским телевизором, стоящим на столе возле стены. В другом конце комнаты ‒ комод и туалетный столик с зеркалом. Около комода ‒ дверь в ванную.
‒ Ничего себе, ‒ мямлю я.
Кэтч фыркает.
‒ А что ты ожидала увидеть? Захудалый бордель?
Я поворачиваюсь к нему. Все его лицо в маленьких розовых отпечатках губ.
‒ Может, ты все-таки смоешь Марину с лица?
Он берется за нижнюю часть футболки и поднимает ее, чтобы стереть с лица губную помаду, заодно позволяя мне вдоволь налюбоваться его восхитительным телом.
‒ Ревнивая женщина, ‒ мямлит он в футболку.
Я упираю руки в боки.
‒ Заткнись, Кэтч. Между прочим, я все еще злюсь.
‒ Детка... ‒ начинает он.
‒ Нет, не смей называть меня «детка». Я не твоя девушка. Понятно? Мы это уже обсуждали, ‒ говорю я, даже не пытаясь скрыть, насколько меня тревожит тот разговор.
Он вскидывает руки.
‒ Ладно, ты права. Я просто хотел сказать, что сегодня мы встречаемся со Снитчем в какой-то забегаловке. Он в хороших отношениях с владельцем, так что там мы наверняка будем в безопасности.
‒ Мы? ‒ спрашиваю я удивленным тоном. До этого момента мне все время говорили сидеть на месте, не открывать никому дверь, не подходить к окнам и все такое.
‒ Тебе явно нужно выбраться отсюда, пока ты не свела нас обоих с ума. К тому же Снитч хотел с тобой познакомиться.
Внутри меня буквально все кипело, но после его слов о том, что я, наконец, смогу выйти в люди, все остальное перестало иметь значение. И я даже беззастенчиво станцевала от счастья посреди комнаты.
****
Кэтч
‒ Макс, черт побери, давай скорее. Снитч ‒ последний человек, которого мы хотим вывести из себя. А опоздание может очень неплохо нам в этом помочь, ‒ кричу я с дивана.
После того очаровательного танца она бросилась в ванную и не выходит уже больше часа. Солнце село три часа назад, и Квартал уже, скорее всего, набит людьми до отказа. Значит, нам удастся проскользнуть туда не замеченными.
Дверь ванной открывается, и она, наконец, выходит. Темно-русые волосы собраны в неаккуратный пучок на макушке, несколько прядей спадают вокруг лица. На ней совсем немного макияжа, но губы накрашены ярко-красной помадой. Она надела черное платье с вырезом, подчеркивающим только ключицы. Заканчивается это платье ровно под ее бедрами. И на ногах пара красных туфель на высоком каблуке. Таких, в которых можно видеть кончики ее черных ноготков на пальцах ног.
‒ Ну что, нравится? ‒ спрашивает она, медленно покрутившись. Увидев спину платья, я резко вдыхаю. И я знаю, что она слышит мою реакцию, потому что мурашки на ее коже видны через всю комнату. Она смотрит на меня через плечо и улыбается.
Вырез платья на спине ползет книзу, останавливаясь как раз перед верхним изгибом ее попки. Вся спина оказывается обнажена. Вдоль верха, от левой лопатки к правой, тянется татуировка со стайкой маленьких черных птичек.